Из того же мифа о Иоме мы узнаем, что когда он превратился в царя и процарствовал 700 лет, вероятно с нисходящим поколением, то за это время арийцы научились у него ковать, ткать, строиться и лечиться. Вероятно, это указание на образование в племени четырех каст, из которых одна впоследствии очутилась на Южном Кавказе под именем ковачей; может быть, нынешние кубачи[318] — остатки давно прошедшего. В песнях помаков, отуреченных славян Родопских гор, Иома или Има также воспевается как царь, «кой-то изучил от Бога много занаяти и научил наши — те-дедове»[319].

В древнейший период расселение арийцев-славян шло вполне мирным путем; уступая напору накоплявшихся в тылу позднейших выходцев из первородины. Они все шли из года в год по широкой параллели с уступами и подъемами к западу, акклиматизировались постепенно, не спеша, и в строгой замкнутости своих нравов и обычаев переносились на далекий запад. Вместе с этим подвигались и их воспоминания об оставленных местах, выразившиеся в повторении то тут, то там одноименных урочищ. Аракс, или Яксарт, Туранский повторяется на Кавказе и в Греции, где р. Арта по сию пору зовется также Араксом. В Истрии, среди хорват, подобная же река. Движение из Индии древнейшего славянства в Азии не простиралось ниже 21-й параллели, а в Европе, поднявшись уступом, занимало ширину от 40-й до 51-й пареллели; вот то пространство, которое отмежевано было для себя славянами в Европе раньше, чем история повествует о Риме и одновременно с героическими временами Греции. Переселенцы славянства двигались к западу, как будто чуждались, боялись иных условий климата, не подходящих к климатическим условиям их родины. Это именно обстоятельство послужило впоследствии к поддержанию связи между их станциями, разбросанными по пути движения славян. Что касается разметанности славян, то она вызывалась необходимостью отыскивать себе привольные места для скотоводства и возможностью сеять хлеб каждый раз на новой земле, дающей обильные урожаи: в это время славяне, как и все арийцы, были полукочевым народом, у которого главное занятие было скотоводство, а побочное — земледелие. Тот же порядок переселения существует и поныне в России, где двигаются на более привольные места к востоку до 50 тыс. душ ежегодно.

Идет это непрестанное движение по тем же почти параллелям, только на восток, точно так же тихо, спокойно, незаметно, как некогда с востока на запад. Русский народ — охотник двигаться; переселения на Руси очень в ходу: но история подмечает такую черту только тогда, когда из отдельных поселений составляется нечто цельное, заключающееся в определенные формы. Тогда возникают центры: села, посады, города, губернии с уездами, и жизнь переселенцев, составивших плотное ядро, начинает течь общегосударственною жизнью[320]. Так образовался на глазах нашей истории весь восток Европейской России, так заселилась полоса Сибири до устьев Амура, одинаково идет такое же расселение и заселение в глубь Азии, по Или, Сырдарье и Амударье, к Мерву, Памиру и Гиндикушу. И эти теперешние переселенцы на восток, уже не младенчествующие славяне, двигаются однако таким же образом, как их праотцы; они по пути кочуют со своим скотом, работают дорогою, нанимают землю, собирают хлеб и двигаются опять, пока не достигают искомой оседлости на удобном для себя месте. Движение славян от востока к западу и обратно — это характернейшая черта их истории, и, может быть, в этих мирных завоеваниях славянства заключается часть его исторической миссии. Те славянские роды, которые слишком выдвинулись вперед или во фланги массового движения, могут в силу обстоятельств обращаться в борцов, завоевателей, мореходцев, и в этих исключительных положениях могут гибнуть, но культурному движению массы ничто не в силах воспрепятствовать. Если стена уже слишком крепка, то поток народного движения находит себе исход в другую сторону, свободную или представляющую менее препятствий, как ясно показывает это история России с XIV по XIX в., а если нет нигде выхода, если чувствуется натиск, то земледелец бросает свою соху, берется за меч и тогда силою прокладывает себе путь. Иностранцам следует намотать себе на ус, что как ни сильно искусство, все же оно не может спорить с природою, не может изменить планов Творца, предназначившего каждому народу свое. В историческом смысле славянство есть своего рода человеческая стихия: раз она разыграется-разбушуется, как это уже и бывало, она произведет страшное опустошение и разгром в установившемся строе жизни. Но она вместе с тем и очистит духовную атмосферу, в которой дотоле задыхалось человечество; оно обновит жизненный строй, привнеся в него новые идеи и формы. И кто знает, что еще может дать славянство дряхлеющему Западу, когда оно сбросит с себя искусственно стесняющие его оковы и прорвет плотину, доселе мешающую свободе его разлива. Ведь западная цивилизация не есть еще последнее слово прогресса: не славянству ли предстоит великая задача освежить человечество новыми идеями и направить его жизнь на новый, лучший путь? Чем бы, впрочем, ни заявил себя славянин в будущем, во всяком случае этот исторический подъем должен быть общим всему славянству, и начало его проявится в русском народе, как в крепком ядре великого славянского организма…

Исследования новейшего времени выдвинули из темноты неизвестности жизнь давно погибших народов, которые до некоторой степени являются как бы светочами на пути нашего исследования. Так, нам стали известны некоторые весьма интересные подробности о существовании во времена ассирийского Нина Бактрийского царства с арийским населением. Лежало оно по истокам Инда, Амударьи и Атрека, включая страну Ария. Чтобы выработать государственные формы, ему несомненно потребовалось много веков жизни. А когда оно окрепло и выработалось в определенный тип, ему пришлось бороться с кочевниками-туранами и с кушитско-хамитскою культурою. Арийцы не устояли в этой борьбе и, может быть, потесненные победоносным врагом, вскоре после того появились на другой исторической площади, откуда также вытекают четыре реки: Тигр, Евфрат, Кура и Рион, в Армении, этом плоскогории, похожем на еврейский Эдем, зендавестский Меру, на тот рай, о котором поют арийцы. Впрочем, знакомство жителей Тигра и Евфрата с этими арийцами началось еще раньше, когда последние, двигаясь на запад, начали теснить семитов и преследовать их до Ханаана. За 2000 лет до Р. X. мы встречаем арийцев в борьбе с этими семитами, при Аврааме, который вооруженною рукою выручает из беды Лота. Имена предводителей царей несомненно арийского происхождения[321].

Изложенное показывает вероятность движения арийцев и с ними славян из Бактрии и с вершин плоскогорья, по северным окраинам Ирана к Каспию и Армении и о разлитии их к югу, до Палестины. Но такое движение только в одну сторону по самому географическому положению Памира немыслимо. Несомненно, что многие роды пошли другим путем, по течению Амударьи и Сырдарьи. Эта местность, известная под названием Турана, была всегда менее приветлива, чем Иран; она изобилует песками, безводна; там дуют ветры то холодные, то жгучие. Там нет той растительности, к какой привыкли арийцы, и потому им долго останавливаться в этой котловине, в этом высохшем море было невозможно. Попавшие сюда путники, переселенцы должны были рассеиваться по всем направлениям, отыскивать воду, укрытие, и, во всяком случае, стараться возможно скорее покинуть страну негостеприимную. И тем не менее по этому направлению шло немало народу, так как тут довольно простора для скотоводства. Это срединное пространство, степное море, как нельзя лучше служило переходным пунктом для арийцев, двигавшихся с востока на запад, где они опять могли успокоиться и найти то, чего лишились. На юго-востоке России, под Уралом и Волгою, у подножия Кавказа, народы, покинувшие Туран, находили приют, отдохновение; тут они собирались, укреплялись, пока не подоспевало время двинуться опять вперед для разлития по Европе. Как Армения на юге, так астраханские степи на севере играли в этом смысле одинаковую роль, а уральские ворота представляли собою такой же путь, как карпатская Дукла, сослужившая службу многим народам. Но какие были эти народы северо-востока, которые встречались с арийцами по пути их движения по Оксусу?