По-английски есть для этого специальный термин - «case studies». Означает он детальное исследование отдельных случаев (cases), из совокупности которых и возникает общая картина. Так почему бы нам не проверить реалистичность прогнозов сегодняшних пророков при помощи нескольких таких case studies пророков про­шлого? Конечно, для большей выразительности желательно, чтобы героями их были яркие, талантливые и всем известные персонажи. Особенно такие, которым поклоняется как своим предшественни­кам, допустим, Зюганов. Он, например, поминает с одобрением «мятежного Михаила Бакунина» (даже не подозревая, что Бакунин был чем-то вроде ненавистной ему Валерии Новодворской своего поколения), а Леонтьеву и вовсе слагает оды (скорее, впрочем, напоминающие чеховское «Письмо к ученому соседу»). Ну посмот­рите: «Ревностно отстаивал Леонтьев самобытность русского пути познания мира и его одновременную преемственность по отноше­нию к религиозно-нравственным идеалам первохристианства»¹¹. Совершенная ведь, право, абракадабра!

Еще лучше было бы, если б представляли наши герои весь спектр «национально ориентированного» мифотворчества - слева напра­во. По всем этим причинам и выбрал я для детального исследования .трех выдающихся идеологов: левого радикала Бакунина, экзальти­рованного славянофила (центриста по националистическим мер­кам) Достоевского и замечательнейшего из правых радикалов Константина Леонтьева, «самый острый ум, рожденный русской культурой XIX века», по выражению Петра Струве¹². Напомню, что политические прогнозы Федора Тютчева и основоположника моло- догвардейства Николая Данилевского мы рассмотрели уже довольно подробно во второй книге трилогии¹³.

Зюганов ГА. Цит. соч. С. 23.

Цит. по: Леонтьев К. Pro et contra. Кн. 2. Спб., 1995. С. 81.

О философии и политике Тютчева никаких новых исследований, кроме, конечно, упо-

Конечно, case studies требуют серьезного, тщательного и бес­пристрастного исследования. Нетерпеливому читателю оно может показаться, пожалуй, чересчур академичным. И все же я не советую ему поспешно захлопывать эту книгу. Хотя бы потому, что речь здесь не столько о старых пророках, сколько о прогнозировании его собст­венного будущего.

I Глава седьмая

Ста В р О Г И Н I ^тр^и "рор[92]^™ и Мефистофель

Одной из самых модных тем в раннесоветском литературоведении 1920-х были попытки отыскать прототип главного героя «Бесов» Николая Ставрогина. Именно этой теме посвятил, в частности, свою статью «Бакунин и Достоевский» Леонид Гроссман. Она вызвала бурную дискуссию, в которой приня­ли участие крупнейшие литературоведы того времени. Гроссман утверждал, что «единственный раз на протяжении целого полустоле­тия маска с лица Бакунина была приподнята и сущность труднейшей психологической проблемы разрешена до конца в одной замеча­тельной художественной интуиции... Ставрогин - это яркий рефлек­тор перед лицом Бакунина»¹⁴. Копья ломались целых два года. Вопрос остался открытым.

мянутой во второй книге трилогии работы В.В. Кожинова, обнаружить мне не удалось. Зато о Данилевском, помимо подробно расмотренной там же монографии Б.П. Балуева, была еще защищена докторская диссертация К.В. Султанова (Социальная философия Н.Я. Данилевского и проблема культурно-исторических типов в современной общественной мысли. Спб., 1995). Нельзя также не упомянуть много­численные публикации правнучки Данилевского В.Я. Данильченко, особенно её эссе «Востребован временем» (Наше наследие. Вып.1. Ливны, 1999). В момент, когда подавляющее большинство славянских государств наперегонки стремятся в Европейский союз и в НАТО, не желая и слышать о Русско-славянской федерации, напророченной её прадедом, выражение «востребован временем» выглядит, согласи­тесь, несколько комично (как, впрочем, и аналогичные утверждения Б.П. Балуева и всей котерии современных последователей Данилевского).

Я вспомнил об этом лишь затем, чтобы показать, что с разделяе­мой всеми тогдашними оппонентами точки зрения, согласно которой Бакунин и Достоевский представлялись полярными противополож­ностями, проблема, собственно, не имеет решения. Другое дело, если мы посмотрим на них как на своего рода коллег-мифотворцев, которые при всех их различиях были едины в главном, в том, во что оба одинаково верили и что одинаково ненавидели. В этом случае нам тотчас становится очевидным: никак не мог быть Ставрогин сати­рой на Бакунина. Просто потому, что был его антиподом.

Что призван олицетворять в «Бесах» Ставрогин? Европеизиро­ванный интеллект, до такой степени очищенный от славянофильско­го «цельного знания», от чувства и веры, что органически неспособен уверовать во что бы то ни было - будь то шигалевский рай, женская любовь, атеистический «муравей­ник», материнская привязанность или православный бог. Ставрогин не бес, Ставрогин - искуситель бесов, Мефистофель бесовства, Пигмалион навыворот, презираю­щий свою Галатею. Он оскоплен своим гипертрофированным интел­лектом, он не холоден, не горяч - он тепл. И потому не может прилепить­ся душой ни к чему, и потому - рене- ^МА- Бакунин | гат по природе. Он изменил православию, в которое вовлек неверую­щего Шатова, и атеизму, которым соблазнил верующего Кириллова, чем погубил обоих. Изменил Лизе с Дашей и Даше с Лизой, России с Европой и Европе с Россией. Изменил всему, чему можно на этом свете изменить, запутал всех, запутался сам - и погиб в петле, как Иуда.

Ставрогин (читай: интеллект без веры) ренегат не какого-либо движения, он - ренегат всех движений, ренегат в принципе. И все оттого, что «гордость» убила в нем «смирение», интеллект убил веру,рациональность убила «цельное знание». В этом противоположении движется, как мы видели, славянофильская мысль вообще и мысль Достоевского в частности. «Бесы» - самый головной, самый идеоло­гический из его романов, и потому славянофильская дихотомия (вера против разума) совершенно в нем обнажена.

| Ф.М. Достоевский

Нетривиально здесь другое. То, что именно эта дихотомия вдох­новляла и Бакунина. Ибо он так же, как Достоевский, ненавидел гипертрофированный интеллект. И так же веровал. Причем веровал фанатически. Не только в свою идею всеобщего разрушения как в залог сотворения нового и прекрасного мира, но и в связанную с ней идею славянского мессианизма, несущего человечеству все, «что

есть инстинктивного и творческого в мире», и в первую очередь «истори­ческое чувство свободы». Так же, как Достоевский, противополагал он интеллекту недоступную ему, непо­средственную «народную правду, свободную от закоренелых и на Западе в закон обратившихся пред­рассудков». Бакунин никогда не изменял своей вере и своей ненави­сти. Уж чем-чем, а ренегатом он не был. И Достоевский знал это. Вот почему бес Петр Верховенский у него «мошенник, а не социалист».

Но если это так, то очевидно же,

что либо Достоевский не имел намерения изобразить Бакунина либо изобразил карикатурно. В обоих случаях предположение Гроссмана, что «сущность труднейшей психологической проблемы разрешена до конца», не подтверждается. Но разве в этом суть? На самом деле Ставрогин оказывается ключом не к частной психологической про­блеме, но к философскому обобщению большой объяснительной силы, несопоставимо более важному, нежели гипотеза о его прототи­пе. Потому что именно в нем попытался Достоевский воплотить про­низывающую всю его публицистику генеральную славянофильскую

12 Яновидею о принципиальной неспособности разума разгадать законы мира и общества, открытые лишь интуиции верующего. О том, что европейский интеллект без веры - Мефистофель истории, провоци­рующий человечество на неисполнимые, безумные акции и тем самым неотвратимо влекущий его в тупик безнадежности, преступле­ния и бесовства.