Автор предисловия к книге Голдфранка заметил по этому по­воду: «Самодержец, в распоряжении которого огромная армия и который „руководится своей совестью," — устрашающий фено- мен в современной истории».151 Во всяком случае торийский ми­нистр Кларендон, прочитав меморандум Нессельроде, не пове­рил своим глазам. «Либо я сплю, — воскликнул он, — либо Россия всё это время нас дурачила».152 А царь еще и усугубил свою ошиб-

М.П. Погодин. Цит. соч., с. 79. David Goldfrank. Op. crt., p. 127. «История», т. 5, с. 207. David Goldfrank. Op. crt., p. 150. Ibid., p. XVII. Ibid., p. 153.

ку, без всякой надобности оккупировав, опять-таки вопреки со­вету Бруннова (и даже Меншикова), дунайские княжества. Дип­ломаты советовали оккупировать любую область в азиатских владениях Турции, например, Баязет или Каре. В этом случае уг­роза касалась бы одной Турции и не насторожила бы ни Англию, ни Австрию. Но что они, эти прозаические люди, могли понимать в «миссии, нам предназначенной со времени основания нашего государства»? Ведь, как уже объяснил нам Нессельроде, Его Ве­личество мыслил в другом, непостижимом для обычных полити­ков измерении.

Конечно, царя беспокоила позиция Англии. Но в конце концов, говорил он, «и это меня не остановит. Я пойду вперед своим путем, как диктуют мне мои убежден ия и как требует достоинство России... Я буду настаивать на этом до последнего рубля в казне и до послед­него человека в стране».[26] Так Россия фактически объявила Турции войну — девятую по счету, начиная с 1676 года.

Глава пятая

еоаочнь,йвопрос РуССКО"ТурвЦКаЯ

W

ВОИНа Вопреки Тютчеву (и Кожинову), однако, Европа и тут не торопилась сделать России «гнус­ность», воспользовавшись нетерпением Николая. Безтсомнения Турция могла рассматривать «превентивную» оккупацию княжеств как повод к началу войны. Тем более, что английская и француз­ская эскадры уже стояли на якоре в Безике, в двух шагах от Дарда­нелл, и Александрийская дивизия, прибывшая из Египта, окопалась в Босфоре, разрушив тем самым первоначальные планы императо­ра о внезапном десанте.

Но вместо того чтобы ответить на вызов России, Турция обрати­лась к посредничеству держав, подписавших договор 1841 года. Дер­жавы откликнулись. К концу июля их посланники, собравшиеся в Ве­не, выработали примирительную ноту, удовлетворявшую все офици­альные пожелания России о «ключах» к святым местам. Что касается её покровительства православным, то нота была составлена в таких

неопределенных выражениях, которые давали возможность Нико­лаю отступить, сохранив лицо — и предотвратив войну.

«Венская нота», однако, не удовлетворила ни Россию, ни Тур­цию — именно потому, что обе требовали формулировок вполне оп­ределенных. Россия желала твердого обязательства Турции отка­заться от суверенитета над её православными подданными. А в Тур­ции, говоря словами французского историка, опять «пробудился мусульманский фанатизм, раздраженный изданием в России мани­феста, которым Николай призывал к крестовому походу против ту­рок. Улемы требовали, чтобы султан объявил царю войну или отрек­ся от престола».154 Повторялась история султана Махмуда. На крес­товый поход царя улемы требовали ответить джихадом. Россия опять срывала турецкую реформу. Чтобы спасти её, 8 октября 1853 года Омер-паша потребовал от России очистить княжества в 15-днев­ный срок. 23 октября русско-турецкая война началась.

Глава пятая

Восточный вопрос

победа На Дунае

11 иисда На Дунае она складывалась скверно для России. Омер-паша оказался не только удачли-

вым реформатором, но и искусным полководцем в отличие от Н.Д. Горчакова, командовавшего русской армией. К тому же турец­кие войска были вооружены лучше русских — у них было больше на­резных руж^й и стреляли турки хорошо. После очередного сражения Николай был близок к отчаянию. «Ежели так будем тратить войска, — писал он Горчакову, — то убьем их дух и никаких резервов недоста­нет на их пополнение... Потерять 2000 лучших войск и офицеров, чтобы взять 6 орудий... это просто задача, которую угадать не могу, но душевно огорчен, видя подобные распоряжения».155

Тут бы и одуматься Николаю. Если его войска оказались не в си­лах один на один одолеть турок в поле, то как, спрашивается, будут они выглядеть против европейских армий? Менее уверенный в сво­ей новой миссии политик услышал бы, наверное, в дунайских не-

«История», Т. S, с. 210.

ИР, вып. 9, с. 227.

удачах грозный сигнал остановиться, оглянуться. Но царь уже заку­сил удила. Тем более что националистическая публика была от вой­ны в восторге. «От всей России войне сочувствие, — сообщал из Пе­тербурга С.П. Шевырев Погодину, — таких дивных и единодушных [рекрутских] наборов еще никогда не бывало. Крестовый поход. Го­сударь сам выразился, что ему присылают Аполлонов Бельведер- ских на войну: в течение 29 лет он ничего подобного не видывал».156 Это Линкольну могло показаться полтора столетия спустя, что после 1848 года Николай безнадежно одряхлел. У Шевырева, наблю­давшего императора собственными глазами, было совсем другое впечатление: словно бы, обретя новую миссию, Николай торопился начать новую жизнь. «Государь весел, — писал он. — Война и война, нет слова на мир».157 Чтобы поддержать в обществе патриотический энтузиазм, Николаю сейчас нужна была громкая победа, которая ра­зом затмила бы все известия о вялотекущем конфликте на Дунае. И Николай принял роковое решение. Вопреки ясному предостере­жению англичан, что они гарантировали туркам безопасность их портов, император распорядился начать морскую войну.

18 декабря адмирал Нахимов вошел на рейд Синопа — и после четырехчасового боя потопил турецкий флот (что, как выяснилось впоследствии, было не так уж и трудно, имея 716 орудий против 476 турецких). Но это и впрямь была долгожданная победа и Россия по­лыхала патриотическим торжеством. С.Т. Аксаков писал тому же По­годину: «Нахимов молодец, истинный герой русский».158 Адресат то­же, конечно, пребывал в восторге: «самая великая и торжествен­ная минута наступила для нас, какой не бывало, может быть, с Полтавского и Бородинского дня».159 Патриотических стихов по­явилось несчетно. И публика была уверена, что синопская победа «посбавит спеси у Джона Буля» (так презрительно называли теперь в Петербурге англичан).

На самом деле это было начало конца. Можно сказать, всё, что произошло дальше между Европой и Россией — высадка союзных

Там же, с. 591.

Н. Барсуков. Жизнь и труды М.П. Погодина, Спб., 1888-1910,22 тома, т. 13. с. 18-19.

ИР, вып. 9, с. 28.

М.П. Погодин. Цит. соч., с. 8о.

войск в Крыму, штурм Севастополя, капитуляция, — произошло из-за этой нелепой пощечины, которую Николай отвесил «Джону Бу­лю». Потому что в действительности свалила она правительство то­ри в Лондоне. Все их антивоенные усилия в одночасье пошли пра­хом. «Меня обвиняют в трусости, в том, что я изменил Англии ради России, — жаловался теперь Бруннову лорд Абердин, — я больше не могу бороться, я не смею показаться на улице».160 И правда, принца Альберта, мужа королевы Виктории и антивоенного активи­ста, на улице освистали. Предсказание Абердина сбылось. Он, как мы помним, говорил Бруннову: «Я этой войны вести не буду, пусть её ведет кто-нибудь другой». Этот другой, давний, как мы знаем, не­доброжелатель России, Пальмерстон, был теперь у руля.

Уже несколько дней спустя европейский союз против России, которому так отчаянно сопротивлялись тори, был официально под­писан. Англия на глазах превращалась в того «Джона Буля», над ко­торым смеялись русские патриоты, но которому ничего, как оказа­лось, не стоило превратить синопскую победу в похороны русского флота. Соединенная англо-французская эскадра вошла в Черное море и русским военным судам было приказано под угрозой унич­тожения стоять на якоре в своих портах. «Мы сохраним Черное мо­ре как залог до эвакуации [русских войск из дунайских] княжеств и заключения мира», сказал по этому поводу французский министр Друэн де Люис.161