И «восстановители баланса» были бы правы, когда б общепри­нятое представление о царствовании Николая и впрямь было осно­вано на такой примитивной логике. На самом деле, однако, ничто не может быть дальше от действительности. Без малейших колеба­ний признает это общепринятое представление, что Николай Павло­вич отчаянно пытался спасти страну от неминуемого, как он был уверен, хаоса, от анархии и распада, которыми грозило ей — при продолжении александровской «либеральной» политики — круше­ние самовластья. Как и его политический наставник Н.М. Карамзин, Николай был искренне убежден, что самодержавие есть «Паллади­ум России», талисман, охраняющий ее величие, и что «с переменою государственного устава она должна погибнуть».

Две логики

Большеного, совершенно правильно угадал Николай, что евро­пейский курс Петра чреват декабризмом и конституционной монархи­ей, т. е., в его представлении, той самой роковой для страны анархи­ей, борьбе с которой он себя посвятил. Именно поэтому почитал он священной своей обязанностью безжалостно сломать петровский курс, радикально изменить культурно-политическую ориентацию стра­ны и «отрезаться от Европы». С его точки зрения, это было совершен­но логичное, «рациональное», как сказал бы Б.Н. Миронов, решение.

Читатель, которому случалось листать первую книгу трилогии,82 без сомнения, заметил, что точно такой же была затри столетия до Николая и логика Ивана IV. Тот ведь тоже убеждал Курбского: «Поду­май, какая власть создалась в тех странах, где цари слушались совет-

82 А Л.Янов. Цит. соч.

ников, и как погибли те государства!» Отказ от самовластья означал для Грозного, как и для Николая, погибель — и не только государ­ства, но и веры. Мало того, ограничения власти равны были для него безбожию: «А о безбожных народах что и говорить! Там ведь у них цари своими народами не владеют, а как им укажут подданные, так и управляют». И опять-таки, как и для Николая, было зто для царя Ивана последней степенью падения для православного государства.

Вот почему декабристы оказались для императора, как Курбский для Грозного, лишь злодеями и разрушителями: их евро­пейская логика звучала для него зловещим безумием, и притом смертельно опасным для России и православия безумием. И вот по­чему слова Герцена, что в XIX столетии самодержавие и цивилиза­ция не могли больше идти рядом, должны были казаться Николаю полностью лишенными смысла: самовластье и было для него циви­лизацией. Во всяком случае, «русской цивилизацией».

С другой стороны, однако, и так возмутившее Б.Н. Миронова об­стоятельство, что «борьба образованного общества с самодержави­ем» началась именно при Николае, тоже ведь было исторически обосновано и логично. Можно ли, например, отказать в логике пол­ковнику Гавриле Батенкову, когда он, опозоренный своим поведени­ем на допросах и ожидая смертного приговора, писал из Петропав­ловской крепости: «Если даже голос свободы звучал в России из-за неравенства силы лишь несколько часов, прекрасно уже то, что он прозвучал»?83 Просто Батенков руководствовался другой логикой, прямо противоположной николаевской — и мироновской. С точки зрения Батенкова, самовластье было для его отечества гибельно.

Короче говоря, никаким злодеем Николай Павлович, конеч­но, не был, так же как не были праведниками его оппоненты. Про­сто перед нами конфликт двух разных государственных логик, па­терналистской и европейской, каждая из которых уходила корнями в глубокое прошлое России и в зтом смысле была вполне легитим­ной. Именно по зтой причине и предлагаю я читателю «Загадку николаевской России» лишь как часть своей многолетней работы, посвященной ее историческому путешествию — от самого его на­чала. Ибо только взгляд на зто путешествие во всей его целостно-

83 Cited in М. Zetlin. The Decembrists, NY, 1958, p. 253.

сти позволяет нам до конца понять происхождение каждой из этих непримиримых логик.

Следуетлишь иметь в виду при их оценке, что одна из них совре­менна, хоть и возникла в позапрошлом столетии, а другая, даже ес­ли чернила на ней еще не просохли, средневековая. Одна, стало быть, исходит из того, что история движется (и вместе с ней меняют­ся политические идеи и формы государственности), другая — из то­го, что исторического движения не существует. И средневековая ло­гика Николая не могла в конечном счете не привести — и привела — к знаменитой формуле Константина Николаевича Леонтьева, что «Россию следует подморозить, чтоб она не гнила».

Поэтому прежде, чем спорить, каждому из нас следует опреде­литься, какую именно из двух эти логик он предпочитает. В этом смысле работа «восстановителей баланса» может быть оправдана лишь с постмодернистской точки зрения, согласно которой в исто­рии нет ни правых, ни виноватых. С точки зрения нормального че­ловека, однако, выглядит она скорее как попытка защитить от кри­тики истории средневековую логику Николая Павловича.

Глава первая Вводная | j^Qjyjy бЫЛО ХОРОШО

при Николае? Из всех «восстанови­телей баланса» Брюс Линкольн оказался един­ственным, кто не устрашился поставить вопрос не только о том, как «неуклонно формировалось» при Николае гражданское общество, или о благодеяниях официальной народности, но и о том, как жи­лось при нем людям. Помните, «царствование Николая было хоро­шим временем для многих в России»? На самом деле именно этот аспект ставит под вопрос всю их аргументацию. Ну, пусть игнориру­ют они мнение кумира университетских историков С.М. Соловьева. Или академика А.В. Никитенко. Или самого даже М.П. Погодина (по­мните, «рабы славят ее порядок»?) Но не следовало ли отечествен­ным «восстановителям баланса» хотя бы спросить себя, как сделал Линкольн, кто же в таком случае были те «многие», для кого никола­евское правление было хорошим временем?

Уж, наверное, не подавляющее большинство народа России, по­ложение которого, по признанию самого Линкольна, «постоянно

ухудшалось во времена апогея самодержавия, поскольку господа взимали с них тогда все более тяжелые поборы деньгами, натурой и трудом». Более того, «поборы эти стали тяжелее, чем когда-либо

*

раньше».84 И крестьяне, между прочим, в отличие от диссидентов, эзоповским языком своего отношения к режиму не маскировали и самиздатом, вроде письма Белинского Гоголю, не баловались. Просто убивали своих мучителей. «Мы живем среди кровопроли­тия», — жаловался в письме Гоголю Степан Шевырев, соредактор Погодина по «Москвитянину»?5

Но если не крестьянам и не «образованному обществу», то кому же все-таки было при Николае хорошо? Боханов или Нарочницкая, допустим, как и следовало ожидать, даже не видят проблемы. Для них важно лишь, что хорошо было самодержавию, которое, как они думают, единственное «отвечает духу народа».86 Линкольн, в отличие от них, проблему видит. И приводит примеры тех, кому якобы было хорошо при Николае. Их, правда, всего два. Первый, как и следова­ло ожидать, — военный, генерал А.Е. Зиммерман («Все было спокой­но и нормально... Никакие диссонансы не расстраивали общую гар­монию»), вторая — великосветская дама, баронесса М.Н. Фредерике («Статус России был велик и благороден при Николае Павловиче. Все преклонялись перед ним и перед Россией»).87

Что и говорить, негусто. Подвела, как видим, американского ис­торика попытка поставить вопрос в человеческом, так сказать, ас­пекте. Не получилось. Не нашлось на самом деле тех «многих», кому жилось при Николае хорошо. Если не считать, конечно, генералов и придворных. Но сопоставимы ли они в качестве свидетелей эпохи, скажем, с Тургеневым или Аксаковым? И действительно ли «балан­сируют» их лестные высказывания жестокий приговор Соловьева, Никитенко и Погодина? Я надеюсь, что после выхода в свет этой книги, адвокатам «искренне национального» императора придется все-таки ответить на эти вопросы, если они и впрямь намерены вос­становить баланс в его пользу.

Bruce Lincoln. Op. cit., с. 152.

А.Г. Дементьев. Очерки по истории русской журналистики, М.-Л., 1947, с.8.

A.H. Боханав. Цит. соч., с. юо.