Подлинный подписал командир 16 пехотной дивизии

генерал-майор Орлов 1-й».

ДЕНИС ДАВЫДОВ —

ГЕНЕРАЛУ П. Д. КИСЕЛЕВУ (1819 г.)

«Да простит мне Михаил Идеолог, скучное время пришло для нашего брата солдата! Что мне до конституционных прений! Признаюсь в эгоизме; ежели бы я не владел саблей и я может быть искал бы поприща свободы, как и другой… и при свободном правлении я буду рабом, ибо все буду солдатом. Двадцать лет идя одной дорогой, я могу служить проводником по ней, тогда как по другой — я слепец, которому нужно будет схватиться за пояс другого, чтобы идти безопасно. Мне жалок Орлов с его заблуждением, вредным ему и бесполезным обществу. Я ему говорил и говорю, что он болтовнею своею воздвигает только преграды к службе своей, которою он мог бы быть полезным отечеству! Как он ни дюж, а ни ему, ни бешеному Мамонову не стряхнуть самовластие в России. Этот домовой долго еще будет давить ее, тем свободнее, что расслабев ночью грезою, она сама не хочет шевелиться, не только привстать разом. Но мне он не внемлет!

Опровергая мысли Орлова, я также не совсем и твоего мнения, чтобы ожидать от правительства законы, которые сами собой образуют народ. Вряд ли оно даст нам другие законы, как выгоды оседлости для военного поселения или рекрутский набор в Донском войске (простите, донские казаки, хранители русской армии и спасители от изнурения легкой нашей кавалерии!). Как военный человек, я все себе представляю в военном виде; я представляю себе свободное правление, как крепость у моря, которую нельзя взять блокадою, приступом — много стоит, смотри Францию. Но рано или поздно поведем осаду и возьмем с осадою не без урона рабочих в сапах, особенно у гласиса^[19], где взрывы унесут немалое их число. Зато места взрывов будут служить ложементами^[20] и осада все будет подвигаться, пока, наконец, войдем в крепость и раздробим монумент Аракчеева. Что всего лучше, это то, что правительство, не знаю почему, само заготовляет осаждающие материалы — военным поселением, рекрутским набором на Дону, соединением Польши, свободою крестьян и проч Но Орлов об осаде и знать не хочет; он идет к крепости по чистому месту, думая, что за ним вся Россия двигается, а выходит, что он да бешеный Мамонов, как Ахилл и Патрокл (которые хотели вдвоем взять Трою) предприняли приступ, но довольно об этом».

Поэт, партизан, генерал Денис Давыдов спорит со своими «бешеными» друзьями, хотя и разделяет их страсть. М. А. Дмитриев-Мамонов, который упоминается в письме, вскоре заболевает и уходит с политической сцены. Однако являются другие…

В дыму, в крови, сквозь тучи стрел

Теперь твоя дорога.

Но ты предвидел свой удел,

Грядущий наш Квирога!

Стихи Пушкина были обращены к одному из подчиненных Орлова, генерал-майору Павлу Пущину, которого поэт сравнивает с испанским революционером.

Против кишиневских декабристов вскоре начинаются гонения. Энергичный член Тайного общества майор Владимир Раевский в 1822 году был арестован, несколько лет провел в крепости, однако не выдал никого и позже разделил сибирское изгнание своих товарищей.

«С поверхностными большею частью сведениями, воспламеняемые искусно написанными речами и мелкими сочинениями корифеев революционной партии, не понимая, что такое конституция, часто не смысля, как привести собственные дела в порядок, и состоя большею частью в низших чинах, мнили они управлять государством…

Кажется, что наиболее должно быть обращено внимание на следующих людей:

1) Николая Тургенева

2) Федора Глинку

3) фон-дер-Бриггена

4) всех Муравьевых, недовольных неудачею по службе и жадных выдвигаться.

5) Фон-Визина и Граббе

6) Михайло Орлова

7) Бурцова».

Доносит Михаил Грибовский, доктор Харьковского университета, библиотекарь Гвардейского Генерального штаба, автор известной книги о необходимости освобождения крестьян, член Коренной управы Союза благоденствия.

Это был уже не первый, но самый компетентный осведомитель.

Существует большая литература о том, почему Александр I не принял мер, не произвел арестов — и позже оставлял «без внимания» сведения о тайных обществах, так что Николаю I понадобилось лишь дать ход некоторым бумагам, лежавшим в кабинете его старшего брата. Отмечалось, что Александр не хотел «выносить сор из избы» (что скажет Европа!), что он понимал трудность обвинения осторожных, с виду мирных заговорщиков. Наконец, И. А. Васильчикову царь сказал: «не мне их судить», то есть сам грешен, более всего — в дворцовом заговоре 1801 года, свергнувшем и уничтожившем отца, Павла I, с ведома его сына и наследника.

Однако, не приняв решительных контрмер, царь старался удалять от столиц, обезвредить, ослабить заговорщиков. Над Тайным обществом нависла серьезная угроза.

В доносе Грибовского сообщалось и о недавно состоявшемся в Москве тайном съезде Союза благоденствия. Хотя сам предатель на съезд не попал, но сумел кое-что узнать. Из сохранившихся воспоминаний участников видно, что делегаты съехались прежде всего для того, чтобы принять свои меры.

ВСПОМИНАЕТ ИВАН ЯКУШКИН

«В первых числах января 21-го года Граббе, Бурцев и я жили вместе у Фонвизиных. Скоро потом приехали в Москву из Петербурга Николай Тургенев и Федор Глинка, а потом из Киева Михайло. Орлов с Охотниковым. Было решено Комарова не принимать на наши совещания; ему уже тогда не очень доверяли, На первом из этих совещаний были Орлов, Охотников, Н. Тургенев, Федор Глинка, два брата Фонвизины, Граббе, Бурцев и я. Орлов привез писанные условия, на которых он соглашался присоединиться к Тайному обществу; в этом сочинении, после многих фраз, он старался доказать, что Тайное общество должно решиться на самые крутые меры и для достижения своей цели даже прибегнуть к средствам, которые даже могут казаться преступными. Во-первых, он предлагал завести тайную типографию или литографию, посредством которой можно было бы печатать разные статьи против правительства и потом в большом количестве рассылать по всей России. Второе его предложение состояло в том, чтобы завести фабрику фальшивых ассигнаций, через что, по его мнению, Тайное общество с первого раза приобрело бы огромные средства и вместе с тем подрывался бы кредит правительства.

Когда он кончил чтение, все смотрели друг на друга с изумлением. Я, наконец, сказал ему, что он, вероятно, шутит, предлагая такие неистовые меры… На возражения наши он сказал, что если мы не принимаем его предложений. то он никак не может принадлежать к нашему Тайному обществу. После чего он уехал и ни с кем из нас более не видался и только, уезжая уже из Москвы, в дорожной повозке заехал проститься с Фонвизиным и со мной. При прощании, показав на меня, он сказал: «Этот человек никогда мне не простит». В ответ я пародировал несколько строк из письма Брута к Цицерону и сказал ему: «Если мы успеем, Михайло Федорович, мы порадуемся вместе с вами; если же не успеем, то без вас порадуемся одни». После чего он бросился меня обнимать.

На следующих совещаниях собрались те же члены, кроме Орлова. Для большего порядка выбран был председателем Н. Тургенев. Прежде всего было признано нужным изменить не только устав Союза благоденствия, но и самое устройство и самый состав Общества. Решено было объявить повсеместно, во всех управах, что так как в теперешних обстоятельствах малейшей неосторожностью можно было возбудить подозрение правительства, то Союз благоденствия прекращает свои действия навсегда. Этой мерой ненадежных членов удаляли из Общества. В новом уставе цель и средства для достижения ее должны были определиться с большей точностью, нежели они были определены в уставе Союза благоденствия, и поэтому можно было надеяться, что члены, в ревностном содействии которых нельзя было сомневаться, соединившись вместе, составят одно целое и, действуя единодушно, придадут новые силы Тайному обществу.