Летом 1882 года руководителей «Дружины» озарила новая идея — бороться с революционерами силой не оружия, а прессы. Воронцов-Дашков так писал об этом: «…Ввиду преобладания в русском революционном движении террористической партии, общество признало недостаточной деятельность своих разведывательных, секретно-агентурных органов, направляемых рутинно-полицейским способом: если даже допустить, что этим путем удалось бы охватить большую часть опасного революционного движения (что на практике едва ли исполнимо), то все-таки на его характер это не повлияло бы.

Для активного воздействия на крайние революционные фракции, общество открыло три печатных органа, действующие в разных революционных группах, питающих народовольческую (террористическую) партию. Совокупное действие этих органов было рассчитано так, чтобы дискредитировать в революционных сферах народовольческое (террористическое) учение; породить сомнения и споры в его практической применимости; завести искусственные ссоры между членами партии и вообще всячески стараться произвести расколы в личном его составе. Кроме того, с помощью этих орудий надеялись расширить сведения о революционном движении и проникнуть в высшие его слои, недоступные для простого полицейского сыска.

Деятельность трех органов печати распределялась следующим образом. В эмиграционных сферах были два подпольных органа: «Вольное Слово» и «Правда». «Вольное Слово» должно было поднять флаг умеренно-революционного движения, дав нужную аргументацию всем колеблющимся в народовольческой партии силам для естественного их отделения от партии. Газета «Правда» действовала в противоположном направлении. Она утрировала народовольческую программу, доводила ее до очевидной нелепости даже для политически отуманенных лиц. Первоначально она увлекла даже народовольческих авторитетов, а затем с величайшим скандалом провалилась вместе со своими покровителями.

Между «Вольным Словом» и «Правдой» была установлена ожесточенная полемика. Наконец, в либеральных политических сферах действовал легальный орган «Московский Телеграф», который должен был провалить политическо-либеральное движение, столкнув его с экономическим движением…»[24].

Местом издания «Вольного слова» и «Правды» стала Женева — второй после Парижа центр российской эмиграции 1880-х годов. С августа 1882 по февраль 1883 года редактор «Правды» и агент «Священной дружины» И. Н. Климов выпустил 20 номеров «ультрареволюционной» газеты, полемизировавшей с выходившим в той же Женеве на деньги той же «Дружины» «умеренным» изданием «Вольное слово», редактированным «дружинником» Аркадием Мальшинским.

Помимо пропагандистской составляющей, выпуск этих двух газет способствовал большему внедрению агентов «Дружины» в общество политэмигрантов. В отчете Воронцова-Дашкова об этом говорилось так: «Имелось в виду привлечь к участию в газете возможно большее число эмигрантов и таким образом приобрести их доверие, получая из первых рук сведения о всех их предположениях и замыслах». Как свидетельствовал редактор выходившей в той же Женеве действительно оппозиционной газеты «Общее дело» М. Элпидин: «Климов удил своих сотрудников там, где голод и нужда были на пороге. Конечно, когда предлагают работать за очень высокий гонорар, да еще не вмешиваются цензурировать статьи, никому в голову не придет задать вопрос: кто сей Климов?..»[26].

В Париже с газетами работал П. В. Корвин-Круковский, известный в «Дружине» как «брат № 729 — человек умный, образованный и крайне энергичный». Сменив в сентябре 1882 года на посту шефа французского отделения «Дружины» престарелого полицейского де Лагранжа, Корвин-Круковский организовал публикацию серии написанных им негативных статей о «русских нигилистах» в таких популярных консервативных изданиях Франции, как газеты «Фигаро» и «Голуаз». Он же выступил одним из устроителей состоявшихся в конце 1882 года в Париже тайных переговоров прибывших из Санкт-Петербурга эмиссаров «Священной дружины» с остававшимися на свободе народовольцами.

Воспоминания об этих переговорах составил один из немногих уцелевших членов Исполнительного комитета «Народной воли» Лев Александрович Тихомиров: «В ноябре 1882 года я получил известие, что в Париж едет для свидания со мной литератор Николай Яковлевич Николадзе, имеющий важные предложения исполнительному комитету со стороны влиятельных правительственных лиц.

…Дело состояло в следующем. После цареубийства 1 марта образовалась так называемая «Священная дружина», поставившая своей задачей борьбу с террористами для охраны безопасности Императора. Среди лиц этой дружины явилась мысль, нельзя ли добиться от исполнительного комитета прекращения террористических действий хотя бы до коронации ценой каких-либо уступок со стороны правительства. Этим был озабочен в особенности граф Воронцов-Дашков, который через посредство некоего Бороздина разыскал Николадзе как человека, способного разыскать деятелей исполнительного комитета и войти с ними в соответственные переговоры.

Воронцов-Дашков и его единомышленники предлагали вопрос: ценой каких уступок правительства исполнительный комитет может обещать не производить террористических действий? Имя Ни-коладзе очень меня заинтриговало. Еще раньше, до моего приезда за границу, какие-то политические аферисты, может быть, с примесью шпионства, связанные, кажется, с Добровольной охраной, тогда возникшей, приезжали к Лаврову с аналогичными предложениями, но это была явная пустопо-рожность. В настоящем же случае дело получало иной вид.

Я до тех пор не знал лично Николадзе. Но он пользовался крупной репутацией в русском радикальном мире. Грузин по племени, он обладал пылким южным темпераментом, но вместе с тем был очень умен, с университетским образованием и прошел такую житейскую школу, которая могла научить побольше, чем университет. Имея очень яркие радикальные убеждения, он подвергался и политическим преследованиям, был эмигрантом, издавал за границей газету, завел обширные знакомства с французскими радикалами.

…Я отправился в Париж немедленно по получении известия о приезде Николадзе. Это было около половины декабря 1882 года. На меня он произвел очень хорошее впечатление. Ум и энергия его обнаружились сразу. О своих доверителях Николадзе не распространялся. Ему, вероятно, не хотелось говорить, что он связался со «Священной дружиной», да и говорить об этом было излишне, потому что раз произносилось имя Воронцова-Дашкова, то само собою понятно было, что в дело замешана «Священная дружина». Само собою подразумевалось, что Воронцов-Дашков не мог вступить в переговоры без ведома и согласия Императора.

…Выяснилось, что высшие сферы считают исполнительный комитет таинственной грозной силой, справиться с которой они потеряли надежду. Воронцов ставил вопрос: нельзя ли получить от комитета обязательства прекратить террор, хотя бы до коронации, на каких-либо исполнимых условиях? Но что же можно предложить комитету за эту уступку? Об этом Николадзе и должен был переговорить с народовольческим центром. В разговоре с Воронцовым правительственные уступки могли быть намечены только примерно. В этих переговорах мы с Николадзе остановились на следующих пунктах:

1) общая политическая амнистия;

2) свобода печати, мирной социалистической пропаганды, свобода обществ;

3) расширение земского и городского самоуправления.

Этой ценой исполнительный комитет должен был дать обязательство не производить террористических покушений до и во время коронации. Мы с Николадзе несколько раз переговаривались об этих условиях, переделывали их, дополняли. Я, конечно, говорил ему, что мне необходимо перетолковать с товарищами, но в действительности мне не с кем было и толковать… Я твердо решил приложить все усилия, чтобы уговорить русский жалкий центр Веры Фигнер принять предлагаемые условия. Нам прямо валился с неба подарок. От чего мы должны отказаться? От террора, на который все равно не было сил. А взамен этой фиктивной уступки мы получали ряд реальных ценностей, и каких!