Организация станичной и сторожевой службы менялась и позднее. Наиболее значительные перемены произошли в 1624 г., когда новыми пограничными центрами на юге стали города Белгород и Оскол. Старые крепости Путивль и Рыльск, игравшие в XVI в. важную роль в обеспечении службы на «Поле», теперь оберегали литовскую «украину». (См. наказ путивльским воеводам: «А детей боярских путивльцов, черниговцов [и] курчан и атаманов, и казаков донских, и путивльских стрельцов и козаков и всяких служилых людей конных расписати им в сотни на отъезжия сторожи и посылати детей боярских и атаманов и козаков конных для береженья на заставы от литовского рубежа»). Между тем, ситуация на южной границе требовала привлечения дополнительных сил. Плачевное состояние укреплений Большой Черты привело к мобилизации на сторожевую службу служилых людей из городов, находившихся за засечной линией. Об этом свидетельствует сохранившаяся роспись мценских сторож 1629 г. Содержащиеся в нем сведения очень любопытны. Согласно росписи на службу из Мценска высылалось 9 сторож, которые, за исключением двух караулов, располагались на расстоянии в 100–120 верст от города. Оставшиеся сторожи также нельзя назвать ближними: 7-я сторожа стояла «на Долгом Колодезе», в 40 верстах, а 9-я сторожа в верховьях Олешан — в 30 верстах от Мценска. Показательно, что в пограничных городах заставы, высылавшиеся на 20–50 верст, считались дальними, ближние несли службу в 2–15 верстах от своего города. Мценским властям для получения своевременных сведений о ситуации на «украйнах», приходилось посылать сторожи на более дальние расстояния, что увеличивало опасность их перехвата противником. На всех «дальних и ближних» мценских сторожах находилось по 4 сторожа. В Белгороде в 1629 г. границу прикрывало 18 постов.
В 30–40-х гг. XVII в. охрана границы еще более усилилась. Только в Белгороде в 1636 г. насчитывалось 40 (!) станиц (в каждой «по голове, да по сыну боярскому, да по 6 ч[еловек] ездоков, да по 2 ч[еловека] вожа»). Разъезды высылались в степь в две перемены. Первая находилась на службе «з Благовещеньева дни» (25 марта) по «Успеньев день» (15 августа). Вторая — с «Успеньева дни» по «Филиппово заговенье» (14 ноября) и до больших снегов. Дальние и ближние подступы к Белгороду прикрывались 15 заставами-сторожами, стоявшими на Муравском, Бакаевом, Изюмском шляхах, на Ливенской, Волуйской, Северской и Царегородской дорогах. Сторожа сообщали о движении в Русь и из Руси «воинских людей». 4 сторожи из 15, находившиеся на верхнем и нижнем бродах реки Нежегали, на Северском Донце и на устье Весеницы, стерегли границу от прихода не только татарских отрядов, но и черкас. Число сторожей на белгородских заставах колебалось от 6 человек (8-я сторожа, находившаяся «на Нагайской стороне на Изюмском шляху, верх Кореня и Корочи», в 50 верстах от Белгорода) до 2 человек (5-я сторожа, выставлявшаяся на Посадском поле «у Вязенитцкой дубровы», в 2 верстах от Белгорода). 6-я сторожа («на росстанях» в верховьях Липова Донца, в 40 верстах от Белгорода, по дороге к Курску) была «сместной» с курскими сторожами. В 1646 г. белгородские места оберегали 14 сторож, изменилось их расположение и число караульщиков. 1-я сторожа осталась «на Муравском шляхе, «вверх Угрима и Лапина», в 20 верстах от Белгорода, где раньше здесь стояло 4 дозорных, а теперь уже 6 человек. 2-я сторожа не изменила своего расположения. 3-я сторожа, стоявшая у «Смородинного колодезя», стала 4-й, а к реке Ворскле выдвинулась новая, ставшая 3-й, сторожа «на Карпове Сторожевье». Это была «сместная» сторожа, на которой находилось по 4 человека из Белгорода и Хотмышска. 5-я сторожа, выдвигавшаяся к верховьям Липова Донца («на Муравском и на Бокаеве шляху, на ростонех») перестала быть «сместной» с курскими сторожами и теперь здесь несли службу 6 белгородцев. 6-я сторожа ранее называлась 4-й, 7-я — 5-й, 10–12-й, а 12-я — 10-й. Расположение других сторож изменилось. Сняты были ближние посты, освободившиеся заставы передвинулись к «Таплинскому рогу», устью «Зилинека», Стариковскому броду на реке Нежеголи. По-видимому, возможность внезапного выхода татарских отрядов на ближние подступы к Белгороду снизилась из-за постройки здесь новых укреплений, в связи с чем дозоры были отодвинуты в степи и представляли теперь не 3, а 2 радиуса сторожевых постов. Сходные процессы происходили и на других участках южной границы. В 1628 г. в Валуйках воевода Никита Александрович Чоглоков «учинил <…> дватцать четыре станицы сполна», разделив их на две сменные «половины». В 1640-х гг. рубежи оберегали 12 новосильских сторож, 2 пронские сторожи, по 2 сторожи из Корочи, Хотмышска и Верхсосенска, 17 ливенских, 10 оскольских, 5 усердских и 6 шацких сторож. В «Поле» высылались разъезды из Черни, Карачева, Курска, Путивля, Ольшанска, Орлова, Коротояка, Урыва, с 1649 г. из Яблонова, других новопостроенных городов. По наблюдению В.И. Кошелева, значительно плотнее стала сеть воронежских сторож. Их ставили теперь в местах, имевших не только естественные, но и искусственные преграды, как правило, в виде надолобов, что способствовало безопасности сторожей в случае внезапного нападения неприятеля на посты.
Увеличение числа степных караулов улучшило эффективность их действий, но сторожевая и станичная служба оставались очень опасными и требовали от сторожей и станичных «ездоков» постоянной боевой готовности. Удивительный случай произошел в 1639 г., когда в 3 верстах от реки Бурлук валуйская станица атамана Якова Жерлицына, состоявшая из 6 человек, была атакована шедшим на Русь татарским отрядом, численностью 600 человек. В бою крымцы разгромили русский разъезд и «с лошадей збили». В плен попало двое станичников — атаман Яков Жерлицын и ездок Тарас Гродин. Остальные ездоки Назар Леденев, Тихон Кочетыгов, Гаврила Кочкин и Александр Масловский от «татар ушли пеши», по-видимому, воспользовавшись какими-то природными укрытиями, что в другом случае было бы невозможно, учитывая громадный численный перевес врагов и потерю станичниками своих коней. Более того, они сравнительно быстро (уже на следующий день — 23 июля 1639 г.) добрались до Валуек и известили воеводу Мелентия Квашнина о появлении неприятельского отряда на Изюмской сакме.
Во второй половине XVII в. цепь караульных и сторожевых постов на южной «украйне» протянулась по всему рубежу плотной цепью. В 1670–1680-х гг. существование сторожевой охранной службы отмечено в 52 пограничных городах. Действия ее являлись достаточно эффективными, позволяя правительству контролировать ситуацию на одной из самых опасных границ.
В XVII в. помимо станиц и сторож на южной «украйне», в непосредственной близости от порубежных городов выставлялись «сотни» — отряды, способные быстро поддержать действия станичников и сторожей и прикрыть их отход в случае вторжения больших масс противника, задержать его передовые части, позволив населению укрыться в крепостях и засечных убежищах. Сотни высылали только те города, где находились большие гарнизоны. Сохранились сведения о 3-х белгородских сотнях 1644 г., по 50 человек в каждой, и 3-х ливенских сотнях 1641 г., в которых несли службу по 150 детей боярских, переменявшихся ежедневно.
* * *
Станицы, сторожи и сотни составляли передовой рубеж русской обороны. Как правило, они не вступали в бой с татарами по собственной инициативе, а несли разведывательную, дозорную и заставную службу. Помимо перечисленных выше обязанностей, высылаемые в степь разъезды совершали диверсионные действия, главным из которых было выжигание степных трав с целью уничтожения на широком пространстве корма для татарских лошадей. Поджигать степные травы станичники начинали осенью, «в октябре или в ноябре по заморозом как гораздо на поле трава посохнет, а снегов не дожидаясь, а дождався ведреные и сухие поры, чтоб ветр был от государевых украинных городов на польскую сторону или как будет пригож». При этом станичным головам строго-настрого наказывалось «блиско государевых украинных городов, лесов и лесных засек и всяких крепостей, которые в которых местех крепости учинены от приходу воинских людей беречи их от огня на крепко и блиско их огня не припускати и не обжигати». Несомненно, удачный пожог степной растительности затруднял действия неприятеля, задержав его, а иногда вынуждал отказаться от своих замыслов.
