Более того, Морти, чтоб его, всегда считался экспертом по призракам. Я и сам не совсем уж профан в этой области, но Морти – настоящий профессионал. При обычных обстоятельствах по техническим вопросам, касающимся теней и духов, я всегда высоко ценил его мнение – чуть выше, чем свое собственное. Морти никогда не отличался образцовыми силой и отвагой, зато был умен и достаточно стоек – иначе вряд ли выжил бы после стольких лет профессиональной деятельности, оказавшейся на поверку куда опаснее, чем мне казалось.
Мать-перемать! Все шло к тому, что, пока я спасал Чикаго от тварей, о существовании которых никто не знал, Морти спасал меня от тварей, о наличии которых я сам не подозревал. Забавный мир, правда?
Я остановился как вкопанный и тряхнул головой, словно пытаясь вытряхнуть попавшую в глаза воду.
– Дрезден, отложил бы ты свой личный экзистенциальный кризис на потом. Нехорошие парни явно усердно трудятся и тебя ждать не будут. Давай шевели задницей.
Что ж, хороший совет.
Один вопрос: как?
В нормальной ситуации я бы выследил Молли с помощью нехитрого тауматургического заклятия, которым пользовался тысячу раз. После ее незапланированного путешествия в Арктис-Тор, что в Феерии, я всегда держал под рукой более или менее свежесрезанную прядь ее волос – так, на всякий случай. А в последний год я обнаружил, что могу отслеживать энергетические поля, которые она использовала в первых своих самостоятельных магических опытах. Подобно волосам, они отличались неповторимым, присущим только ей характером. Как автограф. Я не сомневался, что при необходимости отыщу ее без особого труда. Черт, если уж на то пошло, мы с ней провели столько времени вместе, что она стала для меня почти что членом семьи. Как правило, я мог чисто интуитивно определить ее присутствие – разумеется, кроме тех случаев, когда она сознательно от меня пряталась.
Но все это, само собой, происходило, пока я обладал магией. Теперь же она исчезла.
Что, если подумать, тоже говорило в пользу теории Стюарта и Морти и против моей. Невозможно отнять магию у человека. Магия – если она, конечно, у кого-то имеется – становится неотъемлемой частью личности. От нее можно отказаться, если как следует постараться, но избавиться от нее совсем нельзя. Если мой призрак действительно являлся мной, ему полагалось бы обладать магической силой – как, скажем, призраку этого мерзавца Леонида Кравоса.
Верно?
А может, и нет. Может, я делал слишком много допущений, даже не подвергая их сомнению. Например, я исходил из того, что материя осязаема, тогда как для призрака это не так. Что я могу замерзнуть, хотя это тоже не так. Что силы гравитации действуют и на меня… и так далее.
Возможно, точно так же я заблуждался и насчет магии. И верно, ведь удалось же мне выстроить вполне крепкое защитное поле во время первого нападения на дом Морти, когда я делил тело с эктомантом. Уже одно это могло доказать, что мои способности все еще при мне, а не пропали бесследно.
Оставалось только понять, как мне получить к ним доступ.
Память – это сила.
Я порылся в кармане плаща и достал тяжелый пистолет, который дал мне сэр Стюарт. Я не специалист по оружию, снаряжаемому черным порохом, но даже моих познаний хватило, чтобы проверить, не осталось ли пороха на полке. Только после этого я перевернул пистолет дулом вниз и как следует встряхнул. Мне пришлось несколько раз с силой хлопнуть по стволу рукой, чтобы вытряхнуть на ладонь круглую пулю, пыжи и порох.
Круглая пуля сияла, как только что отлитая. При более близком рассмотрении тонкие завитки на поверхности металла сложились в бесхитростную пасторальную сцену: дом в колониальном стиле, стоящий на небольшом зеленом лугу в окружении яблонь, большой ухоженный огород, пастбище, усеянное белыми овцами. Пока я вглядывался в изображение, оно ожило. Ветер шевелил зелень на грядках. На фоне темно-зеленой листвы светлели зреющие яблоки. Ягнята резвились, носясь вокруг взрослых овец, – просто так, от избытка энергии. Дверь дома отворилась, и высокая стройная женщина с волосами темнее воронова крыла вышла на крыльцо, ведя за собой стайку ребятишек и явно раздавая им указания.
При виде этой картины на меня накатила волна эмоций. В первую очередь гордость – не за то, что у меня такой красивый дом, а за то, что дом был красив, потому что принадлежал мне, потому что я выстроил его таким. С этим смешивались глубокое, как океан, чувство любви к женщине и ее детям, необузданное счастье от возможности их видеть – и приятное, острое желание, направленное на ту, которую я совсем скоро смогу обнять…
Я вдруг почувствовал, что вторгся в чужие, глубоко личные воспоминания. Я закрыл глаза и отвернулся.
Воспоминания, сообразил я. Это все из воспоминаний сэра Стюарта. Именно их он использовал против привидений при нашей первой встрече. Оружием для него стали не воспоминания о войне или разрушении, а те, что он ставил дороже всего, – те, за которые он готов был сражаться.
Вот почему он использовал в бою тот топор, этот пистолет. Никто не мешал ему воссоздать намного более совершенное оружие, но в своих воспоминаниях он пользовался именно таким, поэтому оно и стало источником его силы, воплощением его стремления изменить окружающее.
Они олицетворяли самого сэра Стюарта. В них заключалась его магия.
Воспоминания равнялись силе.
Некоторое время я еще сомневался, что все так просто. Однако изрядная часть магии и впрямь сравнительно проста – только не путайте простоту с легкостью.
Выяснить я это мог только одним способом.
Первое в моей жизни заклятие, которое сотворилось у меня на тех давних школьных соревнованиях, вышло случайно, по совпадению. Его и магией-то можно назвать лишь с натяжкой. Первое заклятие, которое я сложил сознательно, целенаправленно, вызвало к жизни огонь.
Этому меня научил Джастин Дю Морне.
Я вспомнил тот вечер.
– Я не понимаю, – жаловался я, растирая виски, в которых пульсировала боль. – Если не получилось в прошлые пятьдесят раз, с чего бы ему получиться сейчас?
– Сорок шесть раз, – поправил меня Джастин, как всегда спокойно.
Он говорил с легким акцентом, но я никак не мог уловить, каким именно. По телевизору я такого не слышал. У самого Джастина телевизора не было. Мне приходилось каждый пятничный вечер удирать в магазин электроники, располагавшийся в торговом центре, чтобы посмотреть очередную серию «Рыцаря дорог», – я очень боялся упустить сюжетную нить.
– Гарри, – произнес Джастин.
– Ладно, – вздохнул я. – У меня голова болит.
– Это вполне естественно. Ты прокладываешь в своем сознании новые тропы. Будь добр, еще раз.
– А могу я прокладывать тропы где-нибудь в другом месте?
Джастин посмотрел на меня из-за своего рабочего стола.
Мы сидели у него в кабинете, как он называл одну из гостевых спален в небольшом доме примерно в двадцати милях от Де-Мойна. Как почти всегда, одежду его составляли черные брюки и серая рубашка. Бороду свою он подстригал довольно коротко, безукоризненно ровно. Руки его с очень длинными, изящными пальцами могли сжиматься в твердые как камень кулаки. Ростом он был выше меня – как и большинство взрослых в то время – и никогда не обзывал меня обидными словами, даже когда приходил в ярость. Этим он отличался от остальных приемных родителей, у которых мне довелось пожить.
Если я доводил Джастина до гнева, он вместо «будь добр» переходил к кулакам. Он никогда не бил меня с криком, никогда не тряс за ворот или за волосы, как поступали другие мои опекуны. Когда он меня бил, это каждый раз случалось молниеносно и очень точно, а затем все прекращалось. Как тогда, когда Брюс Ли на экране бьет врага. Только Джастин никогда не издавал при этом дурацких воплей.
Я отвернулся от Джастина, низко опустил голову, а потом посмотрел на потухший камин. Я сидел перед ним, скрестив ноги. В камине лежали шалашиком дрова и хворост. Оттуда исходил легкий запах дыма; подложенная под хворост мятая газета чуть потемнела в одном углу, но загораться упрямо не желала.
