Сорокин по поводу всего происшедшего молча ухмылялся, как и по поводу полученной от супруги пощечины. Хотя он рисковал, может быть, больше других, когда вытаскивал из воды Покровского, который мог и его увлечь за собой на дно.

Сэр Малькольм кипел от негодования — к чему разводить столько разговоров вокруг того, что было. Мало ли несчастных случаев на воде. Надо полагать, это не первый и не последний. Главное, все обошлось благополучно. Леди Парк во всем винила генеральшу с ее неистовой страстью к молодому зятю, которого она намного старше. Покровский человек верующий, он стыдился этих отношений, вот на него и нашло безумие. Их бросило волной на скалы у выхода из бухты, а плавают оба они плохо. Но если женщина любит, она должна быть готова ко всему. Даже к тому, чтобы заплатить за свою любовь жизнью.

Подвыпивший Беляев чертыхался: чуть было генеральшу не потопили на наших глазах! Покровский подал в отставку с поста казначея Комитета, впрочем, это для него пустяк, он и так богат и живет припеваючи. Но из-за этой бабы он всем пожертвует: и состоянием и честью, он душу свою готов ради нее прозакладывать дьяволу! Свою русскую душу! А вместе с ней и Россию! Только позорит русскую святыню! Царское знамя позорит!

Крылов был невесел. Он сочувствовал Покровскому. Сколько денег потратил он на этот Комитет. А генеральша пленительная и опасная женщина. Можно себе вообразить, какова она в постели! Но ведь по сути дела генеральша его и спасла. Она его не выпускала из своих рук, покуда не подоспели остальные. Вот она, истинная любовь! А в смерти ее дочери они не виноваты. Дочь погубили парижские врачи. Они сказали, кретины, этой юной женщине, что у нее никогда не будет детей. Женщине никогда нельзя этого говорить. Это приводит к беспорядочным связям или к самоубийству. Рано или поздно каждая женщина захочет родить ребенка. Покровский с генеральшей обосновались сейчас в одном прелестном местечке, там полно художников, богемной публики, актеров и актрис, так что они скоро позабудут неприятный эпизод. Покровский сознает, что у него самая красивая любовница в Париже, но не может забыть ее дочь. Он не виноват в ее смерти, но совесть его терзает беспрерывно.

Крылов был симпатичен Репнину. С какой презрительной миной, слегка оттопырив нижнюю губу, всклокоченный и хмурый, вещал он о женщинах, не щадя при этом и саму Изольду. С ним Репнину никогда не было скучно. Однажды ему пришлось вступить с ним в небольшую полемику о Пушкине, и Репнин понял: этот русский доктор самый интересный человек в отеле. Видимо, он не был счастлив в браке. Репнина ничуть не удивило, когда Крылов как бы вскользь признался ему, не будь у него в Лондоне двоих ребятишек, он бы отправился прямиком в советское посольство и попросил, чтобы ему разрешили вернуться к себе в Тверь.

После отъезда Покровского и генеральши из отеля Репнин предупредил госпожу Фои и о своем предстоящем отъезде. Он уезжает двадцать третьего августа. Госпожа Фои передала ему приглашение от миссис Петерс — она предлагала ему ехать вместе с ними в ее машине. Они тоже возвращаются в Лондон. Вместе с Пегги. А вечером того же дня миссис Петерс позвала его посидеть после ужина на ее балконе. Пегги тоже будет очень рада! Вечером у них на балконе так приятно, прохладно. Ее балкон выходит в сад. Им будет очень уютно.

— Да и идти недалеко, учитывая нашу общую прихожую, — добавила она со смехом, прикуривая одну сигарету от другой.

Репнин долго колебался после ужина, не зная, сдержать ли ему свое обещание или нет. На него наводило жуть ее обгоревшее лицо, ее смех и пронзительно синий взгляд из глубоких глазниц, впрочем, в остальном госпожа Петерс была вполне приятной и веселой. В конце концов он все-таки решил пойти, чтобы не выглядеть пренебрежительным и грубым к английской части обитателей отеля, но с твердым намерением отказаться от ее приглашения воспользоваться местом в машине. Чрезмерно близкое соседство с миссис Петерс и ее дочерью в отеле было той мелочью, которая отравила отдых этому русскому юнкеру, который, и обеднев, держался с иностранцами свысока. Подобно тому, как маленький ком снега, потревожив в горах снежный покров, вызывает мощный грохочущий обвал, так малейший намек на его зависимость в нынешнем положении от каких бы то ни было благодеяний и подачек доводил Репнина до бешенства. Почему судьбе было угодно, чтобы все это случилось именно с ним? Почему именно он должен так близко от себя слышать разговоры с дочерью, голос и смех женщины, которую он никогда до этого не видел и, надо полагать, больше никогда не увидит? Почему его бедность, его нищета и чья-то чужая воля поместила его в таком немыслимо тесном соседстве с этой несчастной, которая так любезно улыбается ему и все еще мнит себя привлекательной, не подозревая о том, как она ужасна?

Вид ее балкона едва не заставил его откровенно рассмеяться.

Этот нелепый балкон, какое-то железное гнездо, расположенный на самом неподходящем для него месте, лепился над землей к обвитой плющом стене. На него, к удивлению Репнина, выходили двери всех трех комнат ее апартаментов. Просто-таки дорожка для прогулок из комнаты в комнату, с железной кованой балюстрадой. Какой-то дурной сон, а не жилье, под стать ему, должно быть, и жизнь в нем.

Когда Репнин в тот вечер после ужина постучал в дверь госпожи Петерс, было девять часов. По радио были слышны удары Биг-Бена из Лондона. Солнце зашло.

Это был визит как визит. Оживленный женский голос приглашал его войти, однако в правой комнате апартаментов никого не было. С балкона доносился птичий щебет.

Но вот перед ним появилась госпожа Петерс — динамичная, в узких черных штанах до колена, с босыми ногами в черных, шелковых турецких сандалиях — и протянула ему руку. Она тут же примостилась в одном из кресел, свернувшись клубочком — белеет полуобнаженная грудь, полуголые плечи в чем-то шелковом, желтом. В полутьме комнаты лицо ее напоминало физиономию Пьеро — белое, с темными синими глазами в страшных глазницах, окруженных сморщенной обожженной кожей.

— Беа Барсутова справлялась о вас, она звонила сегодня.

Репнин заговорил об отъезде: графиня Панова забронировала ему место в поезде, так что он, к сожалению, не сможет воспользоваться ее приглашением поехать в Лондон в ее машине. Госпожа Петерс быстро с этим примирилась, ограничившись несколькими любезными словами. И стала угощать его сигаретой, хотя он не менее десяти раз объяснял этой даме, как и всем остальным, что не курит. Она достала из маленького бара под зеркалом лед и виски. Он усмехнулся. Он не переносит виски, невзирая на всеобщее пристрастие к нему, оно пахнет карболкой и напоминает ему Керчь, раненых.

Репнин посмотрел на нее, подавив в себе ужас и смущенно посмеиваясь. Она истолковала это, очевидно, как признак победы, одержанной ее полуобнаженной особой над ним, и улыбнулась в ответ. И отпила виски.

Стараясь отвести взгляд от ее наводящего ужас лица, Репнин принялся разглядывать стену, отделявшую его комнату от этой, на ней еще сохранилась лепнина восемнадцатого столетия, с потолка свисала роскошная старинная лампа. Керосиновая. Матовые стеклянные колпачки белели, точно стая белых голубей. В комнате стоял запах лавра.

Госпожа Петерс сообщила: муж позвонил ей из Вены. Он возвращается в Лондон, но пробудет в Лондоне всего два-три дня. Вечно он ее оставляет одну. У него пивное дело. Английское пиво только еще начало свое наступление на послевоенную Европу. Ее муж Петряев, а по-здешнему мистер Петерс, ведет бои на этом фронте. Говорят — заметила она вскользь — они с женой живут в Лондоне отшельниками и им приходится туго. Она хотела бы им помочь. Ее муж правая рука сэра Малькольма по сектору офицеров союзнической армии. Разве это не унизительно для князя работать в какой-то мастерской по изготовлению обуви и седел?

Репнин побледнел и стал оправдываться: он всего лишь дальний родственник князей Репниных, местом своим в Лондоне очень доволен, а живут они с женой действительно уединенно и почти не появляются в обществе. После того образа жизни, который они вели в России, для них это весьма забавная перемена.