Тем временем он изучал Покровского: это был довольно еще молодой, хорошего сложения человек со страдающим и изможденным лицом. Бледный и понурый, он сидел с отсутствующим видом, как бы ничего вокруг не замечая. У него была голова Христа со старинных русских икон. (Покровский был ближайшим помощником генерала Кутепова, шефа разведывательной службы белых в Париже.) И хотя ему не могло быть больше тридцати, граф Андрей выглядел гораздо старше своих лет. Поймав на себе взгляд Репнина, он тоже окинул его мгновенным взглядом — что-то безумное было в выражении его крупных зеленых глаз, недаром о них в Париже, среди женщин, ходило столько разговоров. Ел он так, словно куски застревали у него в горле. Потом провел рукой по лбу, как бы желая сбросить давившую на него тяжесть. Может быть, терновый венец? — ведь носит же его, невидимый, кое-кто из нас. Было совершенно очевидно: Покровского не занимала ни еда, ни питье, ни беседа с сидящей перед ним дамой. В перерыве между блюдами он не поднял головы. Репнину пришлось однажды в Санкт-Петербурге наблюдать человека, сидящего в такой же позе — за одну ночь он проиграл в карты все свое состояние. Баснословное богатство.
Рассматривал Репнин и женщину: скорее всего русская, возможно, вдова, она стала любовницей Покровского, отнюдь не пропадавшего в бедности, по словам старухи Пановой. Генеральша была, безусловно, самой красивой из всех находящихся в зале. Время от времени она обращалась к Покровскому с печальной улыбкой, и тогда он вскидывал голову, распрямлялся, точно провинившийся мальчик, получивший замечание за столом. Но тут же снова уходил в себя. Иногда он перебрасывался со своей соседкой двумя-тремя тихими словами.
Возлюбленная Покровского была старше его, и может быть, намного. Тем не менее ее внешности могли бы позавидовать манекенщицы знаменитейших модных фирм Парижа. Наряд ее казался экстравагантным даже здесь, на морском курорте, и было очевидно — она приехала сюда не купаться или подставлять себя под солнечные лучи и атлантический ветер на пляже. В зеленоватом свете, сочащемся сквозь стеклянный купол, увитый растениями, ее красивое застывшее лицо казалось маской утопленницы. Поразительными были ее ноздри, губы и мочки ушей, видневшиеся из-под рыжих волос: они светились и переливались, как раковины. Нежные. Розоватые. Перламутровые.
Только в молодости видел Репнин такие лица, это были лица петербургских красавиц, он встречал их у своей матери и у отца, когда они были в Париже. Он помнил взгляд этих темных глаз, пробегавший по его лицу, словно его касалось легкое облако. Каждая из этих женщин имела свою историю, но о ней никогда не говорили вслух, а только шептались. Ни одна из этих женщин не была счастлива.
Генеральша нагнулась, чтобы поправить ремешок от сандалии, спадавший со щиколотки левой ноги. И перехватила взгляд иностранца, явно рассматривавшего ее. Она улыбнулась. Репнин, конечно, не мог и предположить, что эта женщина вовсе не любовница, а теща Покровского, англичанка и действительно манекенщица одного парижского модного дома.
THE LISTENER — РАДИОСЛУШАТЕЛЬ
Репнин приехал в Корнуолл не для того, чтобы развлекаться в веселой компании или, по совету итальянца из мастерской, завести интригу с какой-нибудь англичанкой. Он согласился поехать сюда только по одной причине. Жена его на это время ложилась в больницу, и он хотел привыкнуть к мысли о предстоящей разлуке. Скоро он отправит ее к тетке в Америку. Отречется от любимой женщины ради того, чтобы спасти ее от нищенской старости в Лондоне. (Никто из Репниных этого не мог бы допустить!)
И действительно, в первый день постояльцы отеля «Крым» как бы сторонились Репнина, что давало ему надежду провести отдых в уединении и покое. Правда, несколько озадачила его Надя, собрав ему на отдых такой гардероб, в котором его можно было принять по меньшей мере за владельца яхты, к тому же и сам его облик рослого, с черной бородой и глазами ловца жемчуга привлекал к себе всеобщее внимание. Однако в первый вечер никто не пригласил его в компанию. Таков отличный обычай англичан — в поезде, в отеле, на пароходе, на отдыхе не домогаться в первый вечер знакомства с новым гостем, не приглашать его на танцы, на партию бриджа, к столу. В первые дни пребывания на отдыхе никто никого еще не знает. Зато в последние дни перед отъездом все друг с другом уже перезнакомились, все танцуют, шутят и клянутся снова вместе приехать отдыхать на следующий год, обмениваются адресами, телефонами, а случается, и женами. Одно чувство владеет перед разлукой всеми — типично английской меланхолии: кто знает, может, они расстаются на веки вечные.
Обычно новый гость в первый день своего приезда не переодевается к ужину.
Но уже на второй вечер все надевали вечерние туалеты, женщины являлись разряженными и потом каждый вечер меняли платья, украшения, а иной раз и цвет волос. Мужчины надевали белый или черный фрак, даже если они приехали в Африку. Каждый должен был участвовать в общих играх, пикниках, в выпивке. Репнину, жаждавшему покоя и уединения, все это казалось несносно глупым и скучным. Из всех былых петербургских развлечений его привлекало лишь одно — посидеть с кем-нибудь с тихой улыбкой, без слов до полуночи за шахматной доской.
На второй вечер хозяйка отели госпожа Фои пригласила Репнина принять участие в коллективных забавах. Она отвергла все его попытки отказаться — в Англии это не положено.
Игра называлась: darts.
На стене висел деревянный щит, разделенный на сферы черного и красного цветов, в центр этих сфер старались попасть с расстояния в несколько шагов небольшими стрелами со стальными наконечниками, напоминавшими стрелы Амура. Выигрывал тот, кто попадал. Отзываясь на удар металлического наконечника, деревянный щит издавал звук, подобный звуку забиваемого в крышку гроба гвоздя. Репнин никогда до тех пор не только не играл в эту игру, но не знал о ее существовании. Раньше в нее играли в пивнушках да в третьеразрядных отелях, однако после войны эта игра распространилась и в так называемом «высшем обществе». Репнин, как это чаще всего бывает у новичка, все время попадал в центр. Капитан Беляев, сидевший за столом с четой Крыловых, кричал ему:
— Князь, по-моему, это скандал!
После игры Репнин мечтал вырваться на берег моря. Прогуляться под луной. Потрясенный побережьем Англии, он жаждал обрести здесь забвение и утеху. Однако океан отступал от него, оставляя на полосе отлива топкую грязь, фантастический мир улиток и моллюсков, прельщавших своим цветом, но отвращавших смрадом. Испарения морских водорослей, морского дна, гниющих трав облаком стояли над обнаженным ложем океана. И лишь с наступлением прилива к берегу из морских глубин, вздымаясь широким и могучим валом, накатывались тяжелые волны и затопляли оголенную сушу.
Ему вспомнилась Бретань — они с Надей, два маленьких гномика, в огромном мире, в подвернутых штанах и с круглой сетью, похожей на сачок для ловли бабочек, убегают от быстрой волны. Надя издавала ликующие крики, не в силах сдержать своего восторга от этой игры человека с беспредельной стихией океана, а после долго сидела на скалах, дожидаясь, когда выйдет луна. Репнин смеялся, глядя на нее. Здесь, в Корнуолле, громады волн, грохотавшие в расселинах меж скал, оставляли за собой на песке тонкую белую полосу пены.
Ничего больше.
В волнении моря под луной, в приливах и отливах, Надя улавливала таинственную связь с ее любовью, столь же неразрывную, как связь человеческой жизни с бессмертной природой. Но Репнин только портил ей все это очарование своим сарказмом, с которым доказывал ей, что до сегодняшнего дня никто не может объяснить явление приливов и отливов и взаимодействия океана и земли. Утверждают, будто в этом сказывается влияние Луны. В таком случае было бы логично утверждать влияние Луны и на человеческое сознание, тогда, выходит, и она находится во власти Луны! Раньше, бывало, он и его друзья вместе с покойным Барловым, приезжая в Крым, скакали верхом, пели, танцевали, пили шампанское, а в Корнуолле он в первый же день просидел долгие часы на скалах, всматриваясь в бесконечную даль океана. (Подобно Наполеону, взиравшему на океан с уединенного острова. Merde Napoléon!)
