Едет толпа удальцов

Собирать невольную дань

С твоих беззаботных купцов.

Вдоль по Волге широкой

На лодке плывут;

И веслами дружными плещут,

И песни поют.

Горе тебе, русская земля,

Атаман между ними сидит;

Хоть его лихая семья,

Как волны, шумна - он молчит;

И краса молодая,

Как саван бледна,

Перед ним стоит на коленах.

И молвит она:

“Горе мне, бедной девице!

Чем виновна я пред тобой,

Ты поверил злой клеветнице;

Любим мною не был другой.

Мне жребий неволи

Судьбинушкой дан;

Не губи, не губи мою душу

Лихой атаман”.

“Горе девице лукавой,

Атаман ей, нахмурясь, в ответ,

У меня оправдается правый,

Но пощады виновному нет;

От глаз моих трудно

Проступок укрыть,

Все знаю!., и вновь не могу я,

Девица, любить!..

Но лекарство чудесное есть

У меня для сердечных ран…

Прости же! - лекарство то: месть!

На что же я здесь атаман?

И заплачу ль, как плачет

Любовник другой?..

И смягчишь ли меня ты, девица,

Своею слезой?”

Горе тебе, гроза-атаман,

Ты свой произнес приговор.

Средь пожаров ограбленных стран

Ты забудешь ли пламенный взор!.,

Остался ль ты хладен

И тверд, как в бою,

Когда бросили в пенные волны

Красотку твою?

Горе тебе, удалой!

Как совесть совсем удалить?..

Отныне он чистой водой

Боится руки умыть.

Умывать он их любит

С дружиной своей

Слезами вдовиц беззащитных

И кровью детей!

ИСПОВЕДЬ

Я верю, обещаю верить,

Хоть сам того не испытал,

Что мог монах не лицемерить

И жить, как клятвой обещал;

Что поцелуи и улыбки

Людей коварны не всегда,

Что ближних малые ошибки

Они прощают иногда,

Что время лечит от страданья,

Что мир для счастья сотворен,

Что добродетель не названье

И жизнь поболее, чем сон!..

Но вере теплой опыт хладный

Противуречит каждый миг,

И ум, как прежде безотрадный,

Желанной цели не достиг;

И сердце, полно сожалений,

Хранит в себе глубокий след

Умерших - по святых видений,

И тени чувств, каких уж нет;

Его ничто не испугает,

И то, что было б яд другим,

Его живит, его питает

Огнем язвительным своим.

НАДЕЖДА

Есть птичка рая у меня,

На кипарисе молодом

Она сидит во время дня,

Но петь никак не станет днем;

Лазурь небес - ее спина,

Головка пурпур, на крылах

Пыль золотистая видна,

Как отблеск утра в облаках.

И только что земля уснет,

Одета мглой в ночной тиши,

Она на ветке уж поет

Так сладко, сладко для души,

Что поневоле тягость мук

Забудешь, внемля песни той,

И сердцу каждый тихий звук

Как гость приятен дорогой;

И часто в бурю я слыхал

Тот звук, который так люблю;

И я всегда надеждой звал

Певицу мирную мою!

ВИДЕНИЕ

Я видел юношу: он был верхом

На серой борзой лошади - и мчался

Вдоль берега крутого Клязьмы. Вечер

Погас уж на багряном небосклоне,

И месяц в облаках блистал и в волнах;

Но юный всадник не боялся, видно,

Ни ночи, ни росы холодной; жарко

Пылали смуглые его ланиты,

И черный взор искал чего-то все

В туманном отдаленье - темно, смутно

Являлося минувшее ему

Призрак остерегающий, который

Пугает сердце страшным предсказаньем.

Но верил он - одной своей любви.

Он мчится. Звучный топот по полям

Разносит ветер; вот идет прохожий;

Он путника остановил, и этот

Ему дорогу молча указал

И скрылся, удалялся в дубраве.

И всадник примечает огонек,

Трепещущий на берегу противном,

И различил окно и дом, но мост

Изломан… и несется быстро Клязьма.

191

Как воротиться, не прижав к устам

Пленительную руку, не слыхав

Волшебный голос тот, хотя б укор

Произнесли ее уста? о! нет!

Он вздрогнул, натянул бразды, толкнул

Коня - и шумные плеснули воды,

И с пеною раздвинулись они;

Плывет могучий конь - и ближе - ближе.

И вот уж он на берегу другом

И на гору летит. И на крыльцо

Соскакивает гоноша - и входит

В старинные покои… нет ее!

Он проникает в длинный коридор,

Трепещет… нет нигде… Ее сестра

Идет к нему навстречу. О! когда б

Я мог изобразить его страданье!

Как мрамор бледный и безгласный, он

Стоял… Века ужасных мук равны

Такой минуте. Долго он стоял,

Вдруг стон тяжелый вырвался из грудн,

Как будто сердца лучшая струна

Оборвалась… Он вышел мрачно, твердо,

Прыгнул в седло и поскакал стремглав,

Как будто бы гналося вслед за ним

Раскаянье… И долго он скакал,

До самого рассвета, без дороги,

Без всяких опасений - наконец

Он был терпеть не в силах… и заплакал:

Есть вредная роса, которой капли

На листьях оставляют пятна - так

Отчаянья свинцовая слеза,

Из сердца вырвавшись насильно, может

Скатиться, - но очей не освежит!

К чему мне приписать виденье это?

Ужели сон так близок может быть

К существенности хладной? Нет!

Не может сон оставить след в душе,

И как ни силится воображенье,

Его орудья пытки ничего

Против того, что есть и что имеет

Влияние на сердце и судьбу.

192

Мой сон переменился невзначай:

Я видел комнату; в окно светил

Весенний, теплый день; и у окна

Сидела дева, нежная лицом,

С очами полными душой и жизнью;

И рядом с ней сидел в молчанье мне

Знакомый юноша; и оба, оба

Стара лися довольными казаться,

Однако же на их устах улыбка,

Едва родившись, томно умирала;

И юноша спокойный, мнилось, был,

Затем что лучше он умел таить

И побеждать страданье. Взоры девы

Блуждали по листам открытой книги,

Но буквы все сливалися под ними…

И сердце сильно билось-без причины,

И юноша смотрел не на нее,

Хотя об ней лишь мыслил он в разлуке,

Хотя лишь ею дорожил он больше

Своей непобедимой гордой чести;

На голубое небо он смотрел,

Следил сребристых облаков отрывки

И, с сжатою душой, не смел вздохнуть,

Не смел пошевелиться, чтобы этим

Не прекратить молчанья; так боялся

Он услыхать ответ холодный или

Не получить ответа на моленья.

Безумный! ты не знал, что был любим,

И ты о том проведал лишь тогда,

Как потерял ее любовь навеки;

И удалось привлечь другому лестью

Все, все желанья девы легковерной!

ЧАША ЖИЗНИ

Мы пьем из чаши бытия С закрытыми очами,

Златые омочив края Своими же слезами;

13 М, Лермонтов, т. 1

193

Когда же перед смертью с глаз

Завязка упадает, И все, что обольщало нас,

С завязкой исчезает;

Тогда мы видим, что пуста

Была златая чаша, Чю в ней напиток был - мечта,

И что она - не наша!

И не узнает шумный свет,

Кто нежно так любим, Как я страдал и сколько лет

Я памятью томим; И где бы я ни стал искать

Былую тишину, Все сердце будет мне шептать:

Люблю, люблю одну!

к н. и.

к л.

(Подражание Байрону)

У ног других не забывал

Я взор твоих очей; Любя других, я лишь страдал

Любовью прежних дней; Так память, демон-властелин,

Все будит старину, И я твержу один, один:

Люблю, люблю одну!

Принадлежишь другому ты,

Забыт певец тобой; С тех пор влекут меня мечты

Прочь от земли родной; Корабль умчит меня от ней

В безвестную страну, И повторит волна морей:

Люблю, люблю одну!

194

13”

Я не достоин, может быть, Твоей любви: не мне судить; Но ты обманом наградила Мои надежды и мечты, И я всегда скажу, что ты Несправедливо поступила. Ты не коварна, как змея, Лишь часто новым впечатленьям Душа вверяется твоя. Она увлечена мгновеньем; Ей милы многие, вполне Еще никто; но это мне Служить не может утешеньем. В те дни, когда, любим тобой, Я мог доволен быть судьбой, Прощальный поцелуй однажды Я сорвал с нежных уст твоих; Но в зной, среди степей сухих, Не утоляет капля жажды. Дай бог, чтоб ты нашла опять, Что не боялась потерять; Но… женщина забыть не может Того, кто так любил, как я; И в час блаженнейший тебя Воспоминание встревожит! Тебя раскаянье кольнет, 195