- И я хочу тебе сказать… в горе вместе жили, давай и радость поделим.
- Мм… - промычал Павел. - Я слышал, что радость, как бабу, делить нельзя…
- Можно! Ты разузнай, что надо для водопроводной мастерской, какие инструменты, материал и всё… и сколько стоит… А я тебе дам денег…
- Н-н-ну-у? - протянул Павел недоверчиво. Лунёв горячо и крепко схватил его руку и сжал её.
- Чудак! Дам!
Но ему долго пришлось убеждать Павла в серьёзности своего намерения. Тот всё покачивал головой, мычал и говорил:
- Не бывает так…
Лунёв, наконец, убедил его. Тогда он, в свою очередь, обнял его и сказал дрогнувшим, глухим голосом:
- Спасибо, брат! Из ямы тащишь… Только… вот что: мастерскую я не хочу, - ну их к чёрту, мастерские! Знаю я их… Ты денег - дай, а я Верку возьму и уеду отсюда. Так и тебе легче - меньше денег возьму, - и мне удобнее. Уеду куда-нибудь и поступлю сам в мастерскую…
- Это ерунда! - сказал Илья. - Лучше хозяином быть…
- Какой я хозяин? - весело воскликнул Павел. - Нет, хозяйство и всё эдакое… не по душе мне… Козла свиньёй не нарядишь…
Лунёв неясно понимал отношение Павла к хозяйству, но оно чем-то нравилось ему. Он ласково, весело говорил:
- А - верно, - похож ты на козла: такой же сухопарый. Знаешь - ты на сапожника Перфишку похож,- право! Так ты завтра приходи и возьми денег на первое время, пока без места будешь… А я - к Якову схожу теперь… Ты как с Яковом-то?
- Да всё - так как-то… не наладимся!.. - усмехнулся Грачёв.
- Несчастный он… - задумчиво сказал Илья.
- Ну, этого всем много дадено!.. - ответил Павел, пожав плечами. - Мне всё думается, что он не в своём уме… Пошехонец какой-то…
Когда Илья отошёл от него, он, стоя среди коридора, крикнул ему:
- Спасибо, брат!
Илья улыбнулся и кивнул ему головой.
Якова он застал грустным и убитым. Лежа на койке лицом к потолку, он смотрел широко открытыми глазами вверх и не заметил, как подошёл к нему Илья.
- Никиту-то Егорыча унесли в другую палату, - уныло сказал он Илье.
- Ну, и - хорошо! - одобрительно заметил Лунёв. - А то - больно он страшен…
Яков укоризненно взглянул на него и закашлялся.
- Поправляешься?
- Да-а! - со вздохом ответил Яков. - И похворать не удастся мне, сколько хочется… Вчера опять отец был. Дом, говорит, купил. Ещё трактир хочет открыть. И всё это - на мою голову…
Илье хотелось порадовать товарища своей радостью, но что-то мешало ему говорить.
Весёлое солнце весны ласково смотрело в окна, но жёлтые стены больницы казались ещё желтее. При свете солнца на штукатурке выступали какие-то пятна, трещины. Двое больных, сидя на койке, играли в карты, молча шлёпая ими. Высокий, худой мужчина бесшумно расхаживал по палате, низко опустив забинтованную голову. Было тихо, хотя откуда-то доносился удушливый кашель, а в коридоре шаркали туфли больных. Жёлтое лицо Якова было безжизненно, глаза его смотрели тоскливо.
- Эх, умереть бы! - говорил он скрипящим голосом. - Лежу вот и думаю: интересно умереть! - Голос у него упал, зазвучал тише. - Ангелы ласковые… На всё могут ответить тебе… всё объяснят… - Он замолчал, мигнув, и стал следить, как на потолке играет бледный солнечный луч, отражённый чем-то. Машутку-то не видал?..
- Н-нет. Как-то всё в ум не входит…
- В сердце не вошло…
Лунёв сконфуженно замолчал.
Яков вздохнул и беспокойно заворочал головой по подушке.
- Вот Никита Егорыч не хочет, а умрёт… Мне фельдшер сказал… умрёт! А я хочу - не умирается… Выздоровлю - опять в трактир… Бесполезный всему…
Губы его медленно растянулись в грустную улыбку. Он как-то особенно поглядел на товарища и заговорил снова:
- Чтобы жить в этой жизни, надо иметь бока железные, сердце железное…
Илья почувствовал в словах Якова что-то неприязненное, сухое и нахмурился.
- А я - как стекло в камнях: повернусь, и - трещина…
- Любишь ты жаловаться! - неопределённо сказал Лунёв.
- А ты? - спросил Яков.
Илья отвернулся и промолчал. Потом, чувствуя, что Яков не собирается говорить, он задумчиво молвил:
- Всем тяжко. Взять хотя бы Павла…
- Не люблю я его, - сказал Яков, сморщив лицо.
- За что?
- Так… Не люблю…
- Эх!.. надо мне идти…
Яков молча протянул ему руку и вдруг жалобно, голосом нищего, попросил:
- Узнай ты про Машутку, а? Христа ради!..
- Ладно! - сказал Илья.
Уходя, он облегчённо вздохнул. Просьба Якова узнать о Маше возбудила в нём что-то вроде стыда за своё отношение к Перфишкиной дочери, и он решил сходить к Матице, которая, наверное, знает, как устроилась Машутка.
Он шёл по направлению к трактиру Филимонова, а в душе его одна за другой возникали мечты о будущем. Оно улыбалось ему, и, охваченный думами о нём, он незаметно для себя прошёл мимо трактира, а когда увидал это, то уже не захотел воротиться назад. Он вышел за город: широко развернулось поле, ограждённое вдали тёмной стеной леса. Заходило солнце, на молодой зелени дёрна лежал розоватый отблеск. Илья шёл, подняв голову кверху, и смотрел в небо, в даль, где красноватые облака, неподвижно стоя над землей, пылали в солнечных лучах. Ему было приятно идти: каждый шаг вперёд, каждый глоток воздуха родил в душе его новую мечту. Он представлял себя богатым, властным, разоряющим Петруху Филимонова. Он разорил уже его, и вот Петруха стоит и плачется, а он, Илья Лунёв, говорит ему:
“Пожалеть тебя? А ты - жалел кого-нибудь? Ты сына мучил? Дядю моего в грех втянул? Надо мной издевался? В твоём проклятом доме никто счастлив не был, никто радости не видал. Гнилой твой дом - тюрьма для людей”.
Петруха дрожит и стонет в страхе перед ним, - жалкий, подобно нищему. А Илья громит его:
“Сожгу твой дом, потому что он - беда для всех. А ты - ходи по миру, проси жалости у обиженных тобой; до смерти ходи и сдохни с голоду, как собака!..”
Вечерний сумрак окутал поле; лес вдали стал плотно чёрен, как гора. Летучая мышь маленьким тёмным пятном бесшумно мелькала в воздухе, и точно это она сеяла тьму. Далеко на реке был слышен стук колёс парохода по воде; казалось, что где-то далеко летит огромная птица и это её широкие крылья бьют воздух могучими взмахами. Лунёв припомнил всех людей, которые ему мешали жить, и всех их, без пощады, наказал. От этого ему стало ещё приятнее… И один среди поля, отовсюду стиснутый тьмою, он тихо запел…
Но вот в воздухе запахло гнилью, прелым навозом. Илья перестал петь: этот запах пробудил в нём хорошие воспоминания. Он пришёл к месту городских свалок, к оврагу, где рылся с дедушкой Еремеем. Образ старого тряпичника встал в памяти. Илья оглянулся вокруг, стараясь узнать во тьме то место, где старик любил отдыхать с ним. Но этого места не было: должно быть, его завалили мусором. Илья вздохнул, чувствуя, что и в его душе тоже что-то завалено мусором…
“Кабы я не удушил купца, было бы мне теперь совсем хорошо жить…” вдруг подумалось ему. Но вслед за этим в его сердце как будто откликнулся кто-то другой: “Что купец? Он - несчастие моё, а не грех…”
Раздался шум: небольшая собака шмыгнула из-под ног Ильи и с тихим визгом скрылась. Он вздрогнул: пред ним как будто ожила часть ночной тьмы и, застонав, исчезла.
“Всё равно, - думалось ему, - и без купца покоя в сердце не было бы. Сколько обид видел я и себе, и другим! Коли оцарапано сердце, то уж всегда будет болеть…”
Он медленно шагал по краю оврага, ноги его вязли в сору, под ними потрескивали щепки, шуршала бумага. Вот перед ним кусок не засорённой земли узким мысом врезался в овраг; он пошёл по этому мысу и, дойдя до острого конца его, сел там, свесив ноги с обрыва. Воздух здесь был свежее, и, посмотрев вдоль оврага, Илья, увидал вдали стальное пятно реки. На воде, неподвижной, как лёд, тихо вздрагивали огни невидимых судов, один из них двигался в воздухе, точно красная птица. А ещё один, зелёный, зловещий, горел неподвижно, без лучей… У ног Ильи широкая пасть оврага была наполнена густой тьмой, и овраг был - как река, в которой безмолвно текли волны чёрного воздуха. Грусть окутывала сердце Лунёва; он смотрел в овраг и думал: “Было мне хорошо сейчас… улыбнулось, и - нет…” Вспомнилось, как неприязненно говорил с ним сегодня Яков, - стало ещё грустнее от этого… В овраге что-то зашумело: должно быть, ком земли оторвался. Илья вытянул шею и посмотрел вниз, во тьму… Ночная сырость пахнула в лицо его… Он взглянул в небо. Там несмело разгорались звёзды, а из-за леса медленно поднимался большой красноватый шар луны, точно огромный глаз. И, как незадолго перед тем летучая мышь носилась в сумраке, - в душе Ильи быстро замелькали тёмные мысли и воспоминания: они являлись и исчезали без ответа, и всё гуще становилась тьма в душе.
