В другой раз Дюма вступил в поединок с крупным меру в пещере на глубине двадцати пяти метров. Рыба измотала его. Он выпустил острогу и выплыл из пещеры отдышаться. У входа его встретила кучка любопытных меру, которые увлеченно следили за поединком. Он наклонился и снова нырнул в пещеру, чтобы начать второй раунд. Противник забил хвостом, обстреливая его песком. Хотя глаза Дюма были надежно защищены маской, он непроизвольно зажмурился. Наконец вытащил упорного бойца на поверхность и пожаловался:

— Ну и тип! Он кидал мне песок в глаза!

— Брось травить, — ответил Кусто. — Давай лучше есть.

А вечером Дюма решил принять душ. И позвал Кусто, чтобы тот посмотрел, как он вычесывает из головы песок и камешки.

— Ну что, Жак, ты и теперь скажешь, что я травил?

Они узнали, что, если меру пробить мозг стрелой, рыба гибнет мгновенно. А дальше может быть двояко. Либо убитая рыба побелеет, воздух цепочкой пузырьков вырвется из ее воздушных полостей, и она тонет. Либо воздушные полости раздуваются, и меру всплывает. В одном меру Дюма нашел два рыболовных крючка — один новехонький, другой густо обросший слизью. Рыба дважды, с многолетним промежутком, уходила от рыболовов.

Как-то Кусто и Дюма не торопясь плыли над каменистым дном на глубине около тридцати метров. Им попалась глубокая ложбина, полная молодых меру. Друзья остановились, повиснув над ложбиной. Рыбы отнеслись к ним спокойно.

— Поднимутся к нам, повернут и скользят вниз, точно дети с горки катаются, — рассказывает Кусто. — А в самой глубине взад-вперед плавало с десяток взрослых меру. Вдруг один из них стал совсем белым. Остальные шли мимо него, очень близко. Потом еще один остановился и тоже побелел. Оба белых меру потерлись друг о друга. А молодежь все каталась с горки, плавно так.

Кусто не мог объяснить, почему рыбы себя так вели.

— Подводного пловца ждут тысячи загадок, — говорит он. — Стоит перешагнуть примитивную ступень, когда мечтают об одном — бить рыбу, и вместо этого наблюдать, изучать, фотографировать.

Когда друзья на берегу спрашивали эту странную троицу, чем они заняты, подводные пловцы взахлеб расписывали чудеса, которые видали. Но устный рассказ не мог всего передать. Только фильмы могли бы показать странствия человеко-рыб, полет скатов, реактивное движение осьминогов, плавные ритмы моря.

И они приспособили для подводных съемок 35-миллиметровую камеру. Но где достать пленку? Ее в ту пору выдавали только профессиональным киностудиям. Кусто сообразил, что надо сделать: он стал ходить по магазинам, скупая обыкновенную фотопленку. Симона Кусто накрывалась одеялами, доставала из коробочек пленки и склеивала полутораметровые куски в тридцатиметровые ленты. Ей пришлось склеить сотни лент для первого фильма, снятого аквалангистами; в нем было четыре части, и назывался он «Эпаве» — «Погибшие корабли».

Я увидел этот чудесный фильм после освобождения Парижа в 1944 году и тотчас стал разыскивать людей, которые сделали его. Мне рассказали, что двое из них — офицеры французских военно-морских сил, — вероятно, живут в Южной Франции. Мне не удалось получить командировку, чтобы воочию увидеть человеко-рыб. Прошло несколько месяцев. Меня направили в журнал «Янк» в Лондон.

Однажды моя знакомая, Ольвен Воган, сказала мне:

— Я только что была на просмотре, показывали удивительный французский фильм, он снят под водой.

— «Эпаве»! — крикнул я.

— Да-да, — подтвердила она. — Автор на днях привез его из Франции.

— Где он?

— В отеле «Клеридж».

Я пулей помчался туда и увидел Кусто.

Это был высокий, очень худой молодой человек в голубой форме лейтенанта французских ВМС. Нос большой, крючковатый, крупные глаза с тяжелыми веками. Лицо серьезное, незаурядное, чуть печальное — такими представляют себе поэтов. Но вот он улыбнулся, и широкая улыбка преобразила лицо, словно палка, погруженная в тихий пруд: веселые морщинки и складки исчертили высокий лоб, разбежались от глаз, избороздили щеки. Глаза закатились кверху. Два лица, такие же непохожие, как маски трагедии и комедии, изображенные где-нибудь над театральной сценой. И то и другое Кусто: мыслитель — и человек, который умеет извлечь из жизни больше радости, чем любой, кого я знаю.

Он охотно описал мне «подводное легкое», рассказал о приключениях своего отряда. И ни разу не сказал «я сделал», только «мы сделали». Подчеркивал роль Дюма, Тайе, Ганьяна, товарищей по службе, своего друга Роже Гари. Работая в последующие годы вместе с Кусто, я убедился, что страсть к коллективной работе отличает его от многих других исследователей. Есть люди такие же бесстрашные и изобретательные, как Кусто, но никто не сумел на одних только товарищеских началах создать организацию, которая могла бы сравниться с тем, что у него есть сегодня.

Я слушал его несколько часов. Вот повесть, которая еще никем не напечатана, и я первый репортер, который ее слышит! Я написал статью и для проверки показал ее одному офицеру американских ВМС, знатоку водолазного дела.

— Этот акваланг… Что ж, это возможно, но маловероятно, — сказал он.

— Но я видел целый фильм — люди Кусто плавают, точно рыбы. И видно, что они глубоко, нет переливов света от волн на поверхности, — возразил я.

— Я бы не стал рисковать, — ответил он.

Он не оспаривал ни одной технической детали. И все-таки прошло три года, прежде чем я нашел журнал, который решился напечатать мою статью.

В 1948 году Джек Хорнер, мой редактор в журнале «Янк», стал выпускать новое издание — «Сайенс иластрейтед». Здесь и был опубликован рассказ о Кусто. Сотни читателей присылали письма, спрашивали, где достать акваланг. Одно из писем было подписано командиром Френсисом Дугласом Фейном, начальником подводных диверсантов ВМС США, которые пользовались кислородными аппаратами. Фейн получил несколько аквалангов, и фрогмены — люди-лягушки — высоко оценили их. Теперь военно-морские силы многих стран приняли на вооружение акваланг.

Вы не увидите первого акваланга в музее. Во время войны Кусто хранил его в Марселе, на красильной фабрике Роже Гари. Когда в 1944 году союзники высадились в Марселе, немцы пытались удержать укрепленный пункт в нескольких километрах от фабрики. Союзники предъявили ультиматум: «Выходите, или мы вас вышибем». Немцы отказались выходить. Начался артиллерийский обстрел. Кто-то не очень точно нацелил свое орудие. Снаряд Попал в фабрику Гари, и первый акваланг взлетел на воздух.

Уже во время нашей первой встречи Кусто рассказывал про планы подводных исследований, которыми он займется, как только кончится война. Он предвидел, что подводные пловцы станут помощниками океанографов. Океанографами называют ученых разного направления, работающих в море, — будь то физики, или геологи, изучающие земную кору под океанами, или химики, исследующие воду и морское дно, или биологи, которых занимает богатейший животный и растительный мир морей.

— После войны, — говорил Кусто, — у меня будет специальное исследовательское судно. На нем подводные пловцы и океанографы смогут работать вместе.

Тогда это была далекая мечта. Война еще не кончилась. Кусто, Тайе и Дюма участвовали в возрождении французских военно-морских сил. Флот почти весь погиб, военно-морские верфи были разрушены, море кишело немецкими минами.

Подводные пловцы заняли построенное немцами бомбоубежище на верфях Тулона и повесили надпись: «Группа Подводных Изысканий». Кусто приглашал моряков, которые возвращались на военную службу:

— Вступайте в наш отряд, вы увидите подводный мир.

Им никто не приказывал организовать «Подводную группу». Они сделали это сами. Адмиралы не знали об их существовании, зато удивлялись, почему по ночам с баз исчезает снаряжение. А у «Подводной группы» не было другого выхода. Вскоре они уже располагали двумя судами — «В-П 8» и «Эли Монье».

Но вот Кусто получил назначение на скучнейшую канцелярскую должность в Марселе. Он не хотел покидать «Подводную группу». И хотя Кусто был всего-навсего лейтенантом, он добился приема у адмирала, чтобы отстоять свое право работать под водой. Показал фильм «Эпаве», рассказал, как «Группа Подводных Изысканий» расчищает фарватер от немецких мин, выполняет другие важные задачи.