Хоть и была она тогда молода, но сумела оценить хозяйство свекра, старого Лазаря. Какие там были постройки! Двухэтажный дом со множеством комнат, приделов, балконов и веселых скрипучих лестниц! Просторные погреба, амбары, овины, скотные дворы, конюшни, птичники… И все обнесено высоченным забором-частоколом, которому не страшны любые снежные бураны. Еще девушкой Агния прочитала «Капитанскую дочку», повесть поразила ее воображение и запомнилась. А потом, уже будучи замужем, она часто сравнивала их степной хутор с Белогорской крепостью, все время ожидая, что вот-вот откроются крепко сколоченные дубовые ворота и въедет в них заиндевевший, запорошенный снегом поручик Гринев…

Впрочем, времени на романтические мечтания ей в первые годы замужества отводилось мало, а потом его и совсем не стало. Свекровь, а особенно свекр старались втянуть сноху в домашнюю работу, которой было невпроворот. И она втянулась: научилась доить коров, готовить творог, сметану, каймак, сбивать масло, ходить за курами, гусями, индюшками. При доме жило немало каких-то дальних родственниц свекрови, но все равно не хватало. Физически крепкая, выносливая, Агния Леонидовна с ног валилась от усталости. Но истинно адова работа не угнетала, а радовала ее. Ведь вся эта мычащая, блеющая, гогочущая живность была не чужой, а собственной. И с каждым годом сердце Агнии Леонидовны привязывалось ко всему этому родному, близкому все сильнее.

Агния Леонидовна с тоской вспоминала о прежнем хозяйстве и дивилась мужу, который как будто совсем и не переживал внезапной перемены, происшедшей в их жизни. Только по тому, как иногда беспокойно ворочался он ночами в постели, выкрикивая во сне непонятные ругательства степняков-казахов, она догадывалась, что картины прошлого преследуют и его.

Но теперь, когда появились у них новый дом и просторная усадьба, когда опять возникла возможность откладывать денежку про черный день, Агния Леонидовна немножко повеселела. Она обзавелась знакомствами в поселке, заходила к соседям, узнавая с чисто женской непосредственностью, кто как живет. Ученые называют это процессом акклиматизации. У Агнии Леонидовны он был мучительным, но все же близился к завершению.

Кажется, быстрее всех приспособились к новой обстановке дети — старшая Аглая, младшая Нонна и средненький Ромка. Хотя и у них были свои трудности. Местная галаховская детвора встретила чужаков недоверчиво и настороженно.

Как-то вечером ребята собрались на поляне перед железнодорожной насыпью.

— Давайте в догонялки поиграем! — предложил местный заводила, внук бабки Гриппки Васька. — Кто будет считать?

— Я! — вызвался Ромка и затараторил:

Атыр, батыр, губернатор,

Шапка плисовая,

Вся исписанная.

У Ермошки деньги есть,

Я не знаю, как подлезть.

Я подлезу, украду

И Ермошке не скажу.

Стакан,

Лимон,

Выйди вон!

Реакция была совершенно неожиданной. Вместо того чтобы, в соответствии с правилами игры, всем броситься врассыпную от того, кому выпал жребий водить, никто не двинулся с места. Мальчишки и девчонки стояли молча, с каменными лицами. Первым пришел в себя Васька. Он бросился на землю и, дико хохоча, стал приговаривать:

— Как, как ты сказал? «У Ермошки деньги есть, я не знаю, как подлезть»? Вот так считалочка! Ох, ох, спасите меня, а то я помру от смеха!

Засмеялись и другие. Ромка покраснел, круто повернулся и побежал к дому. А вдогонку ему несся издевательский голос Васьки:

— Держи его, ребята, держи! У него шапка плисовая, вся исписанная! Ха-ха-ха!

В Галаховке знали всякие считалочки: московские, рязанские, волжские. Но эта, привезенная чужаками из киргиз-кайсацких степей, вызвала у детворы взрыв обидного смеха.

Тут и игры были другие.

Там, в степях, любимым развлечением мальчишек была игра в кости, так называемые альчики — свободно отделяющиеся суставы овечьих ног, имеющие форму причудливых саночек. Мальчишки — дети степняков-скотоводов и русские — накапливали их сотнями, раскрашивали в разные цвета. Играли азартно, на выигрыш. Шла бойкая мена и купля-продажа…

Ромка привез с собою целый мешочек альчиков и однажды вышел с ним на улицу.

— Сшибемся, что ли? — предложил он мальчишкам. — Налетай, на копейку даю десять штук, любые выбирай!

Ребята с интересом осмотрели Ромкину коллекцию, вежливо выслушали игроцкие правила, но от игры в непонятные костяшки, а тем более от покупки их категорически отказались.

— Ну тогда давайте поиграем на так, — великодушно предложил он.

Однако и от игры «на так», то есть бесплатно, ребята уклонились. А тот же Васька сказал:

— Знаешь что? Собери-ка ты свои косточки и мотай отсюда! А ну, ребята, давай в «чижика»!

Домой Ромка вернулся в слезах.

— Кто тебя обидел? — спросил Канюка. — Мальчишки?

— Они в альчики не хотят играть, — всхлипывая, ответил сын.

— Ну и не надо, — успокоил Ромку отец, — ну и пусть! А ты вот что, сынок: спрячь свои альчики подальше и никому больше не показывай. А потом мы выберем время, поедем с тобой в степь, там ты уж отведешь душу.

Ромка хотя и догадывался, что обещание отца вряд ли сбудется, послушался и отнес мешочек со своим богатством на чердак, чтобы уже никогда к нему не притронуться.

Прошло несколько лет, и все это осталось позади. Ромка вытянулся, стал крепким и стройным подростком. Он много читал, смастерил себе детекторный приемник и по ночам, забравшись на чердак, подолгу слушал радио. Любил он и, оторвавшись от ватаги ребят, уходить на станцию. А когда возвращался домой поздно вечером и Агния Леонидовна спрашивала, где пропадал, отвечала за Ромку ехидная Нонка:

— Где же ему пропадать, как не на станции? Теперь он встречает и провожает каждый поезд.

И это была сущая правда.

Приходилось ли вам, читатель, бывать в маленьких захолустных городках, связанных со всем остальным миром одной-единственной железнодорожной станцией? Если приходилось, вы не могли не заметить, что самым оживленным местом в таком городке, особенно вечерней порою, является именно станционная платформа. Здесь скапливаются сотни людей. Они сами никуда не собираются уезжать, никого не провожают и не встречают, а просто гуляют. Их тянет сюда какая-то иная жизнь, мелькающая за окнами проносящихся мимо экспрессов и скорых поездов, тянут мимолетные встречи с незнакомыми людьми — пассажирами остановившихся на короткие минуты поездов, вышедшими из вагонов, чтобы подышать чистым воздухом. По всей вероятности, это праздное любопытство, не больше.

Ромку тянуло на станцию иное. Как это ни покажется странным, его влекли сюда песни.

По правде говоря, раньше за Ромкой ничего такого не замечалось. Бывало, и он слышал песни про священный Байкал, про замерзающего в степи ямщика, про догорающую лучину, но эти песни, исполнявшиеся дома родными и их гостями, оставляли его совершенно равнодушным. И вдруг такое увлечение! Почему оно возникло?

Может быть, потому, что это были новые песни, которых он не слышал-раньше, да и не мог услышать? Может быть… Или потому, что пели их люди не во хмелю, не за праздничным столом? Все возможно… Только стоял Ромка на перроне и жадно слушал, как из открытых вагонных окон неслось:

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Веселому пенью гудка?

Проходил один поезд, вслед ему мчался другой. С новой песней: