Вслед за Костомаровым, г. Платонов скептически относится к «Извету»; он указывает некоторые его невероятности, почти голословно считает его сочиненным летом 1606 года, и называет искусственной композицией. Вот и все. Тут, вместо ссылки на две грамоты Самозванца, помещены в Актах Эксп. II. №№ 26 и 34, гораздо важнее было сопоставить этот Извет с двумя другими грамотами, помещенными в тех же Актах Экспедиции, под №№ 28 и 29. В этих последних уже рассказывается о бегстве Отрепьева из Москвы в Литву с иноками Варлаамом Яцким и Мисаилом Повадиным и о первых их похождениях за рубежом: почти так же, как это рассказано в Извете самого Варлаама. А между тем сии две грамоты (патриарха Иова и новогор. митр. Исидора) написаны были в январе 1605 г., когда, соображая данные, Варлаам еще сидел в Самборской тюрьме. Далее, в Извете есть важная подробность, которой нет в названных сейчас двух грамотах: о путешествии Варлаама к королю и панам радным для изобличения Самозванца и о казни в Самборе Варлаамова товарища сына боярского Якова Пыхачова. Об указанном изобличении нет никаких других свидетельств, и этот факт сомнительный; но казнь в то время одного московского агента в Самборе есть исторический факт (см. выше при-меч. 3). Таким образом, Извет представляет несомненную фактическую основу, но с примесью какой-то путаницы и искренности.
Обращу внимание, между прочим, на следующее обстоятельство. В Извете рассказывается: когда Отрепьев собирался из киевского Печерского монастыря ехать в Острог к князю Василию-Константину, Варлаам просил позволения остаться; но игумен Елисей ответил: «четыре вас пришло, четверо и подите». Откуда же четверо? Из Москвы пришли трое: Отрепьев, Варлаам и Мисаил. Четвертым мог быть их «вож» Ивашка Семенов, «отставленный старец» Спасского монастыря в Новгороде-Северском; он взялся проводить их за литовский рубеж. Но по грамотам патриарха Иова и митрополита Исидора за рубеж до села Слободки проводил их чернец Пимен, который от этого села воротился назад. Тут разногласие, и личность четвертого лица остается не совсем ясной. Не был ли это тот довольно загадочный монах Леонид, о котором упоминает Повесть о Борисе и Разстриге или «Како восхити ц. престол» и пр. под именем которого мог скрываться Самозванец? Означенная повесть говорит, что с Отрепьевым ушли в Литву не два, а три монаха. (Р. Ист. Биб. XIII. 155.) Вообще заодно с ним, по-видимому, орудует целая группа монахов по ту и по другую сторону московско-литовского рубежа. Во всяком случае, московское официальное отождествление Самозванца с Григорием Отрепьевым началось уже при Годунове вслед за объявлением названого Димитрия в Литве и Польше. И можно думать, что Московское правительство сначала действительно так думало, т. е. введено было в заблуждение запутанными обстоятельствами и сбивчивыми донесениями. А потом оно уже более или менее сознательно не хотело отступиться от своего мнения, которое считало выгодным для себя; так как понятие о растриге, связанное с названым Димитрием, могло возбуждать в народе сильную к нему антипатию. Шуйский и его товарищи-бояре, приближенные кЛжедимитрию, конечно, м<о ли отлично убедиться в том, что он не бывший чудовскии МО нах, книжник, сочинитель канонов и наклонный к пьянству Григорий Отрепьев. Но не в их видах было бы разуверять в том народ; а посему после гибели Самозванца они продолжали утверждать мнимое тождество и распространять сказания вроде «Извета» старца Варлаама, на первый взгляд имевший псе признаки простодушия и достоверности.
Выше хотя мною было сказано, что мнение о подлинности названого Димитрия не заслуживает серьезного опровержения, однако ввиду известной мне по слухам новой попытки подтвердить то же мнение, считаю нелишним вкратце привести против него некоторые аргументы. При сем. ограничусь только тремя главными группами.
1. Все рассказы о спасении маленького царевича отличаются бросающейся в глаза сбивчивостью и невероятностью. Они вертятся на подмене его другим мальчиком, и так как дневная подмена мало возможна, то сочинена подмена ночная и убийство происходит ночью. В этом отношении особенно любопытна целая романтическая повесть, приведенная Когновицким во II томе Zycia Sapiehow из так наз. рукописи жмудина Товянского. Тут доктор немец кладет на постель вместе с Димитрием другого мальчика, похожего на него, по имени Семенка, с которым царевич поменялся рубашкой, и, когда тот заснул, спрятался за камин. Ночью пришли убийцы и зарезали Семенка. Сама мать не узнала его запачканного кровью и оплакивала как своего сына. Спасенного, таким образом, Димитрия доктор проводил на украйну в замок старого князя Мстиславского. По смерти его Димитрий отправился в Москву и поступил в монастырь; оттуда ушел на Волынь в Гощу, а потом к Вишневецкому, где и объявился. Но все подобные рассказы противоречат тому непререкаемому факту, что Димитрий был убит днем и что, не говоря уже о матери и окружавших его, угличане и присланные из Москвы следователи близко смотрели па его тело. Какой-либо подмен и ошибка просто были невозможны. Сами современники с иронией отзывались о рассказах Самозванца, говоря, что он указывает некоторых знатных людей, содействовавших его спасению, но таких, которых уже не было в живых (Масса. 102). Прибавлю, что если он указывал, между прочим, на братьев Щелкаловых, то старший из них Андрей был уже умершим, а младший Василий хотя еще жил, но, очевидно, или не был чужд польской интриги, или поддержал ложь, когда это было для него уже безопасно. Известно также, что рассказы самого Димитрия до конца оставались общими и туманными местами; тогда как по его воцарении ничто не мешало ему прямо и точно обозначить лица и места его охранявшие и дать хотя какие-либо ясные и достоверные о себе подробности с 1591 по 1603 год. Известно, что о его ложности проговорился даже такой приближенный и преданный ему человек, как Басманов (Буссов-Бер, приводящий и другие свидетельства неподлинности. Стр. 102–105 рус. перевода).
2. Самой главной уликой его самозванства служит поведение вдовой царицы Марии Нагой. Ее неподдельное отчаяние при виде убитого сына и собственноручная расправа с мамкой Волоховой засвидетельствованы Следственным делом. Переговоры с Самозванцем, принудившим ее признать его своим сыном, она потом засвидетельствовала сама. Намерению его выбросить тело царевича из углицкой могилы она решительно воспротивилась. А ее равнодушие к судьбе Лжедимитрия во время трагедии 17 мая 1606 года и уклончивый ответ, данный на вопрос, ее ли это сын — такие черты были бы невозможны, если бы она действительно считала его своим сыном — особенно если вспомним ее вполне материнское отчаяние во. время Углицкой трагедии 15 мая 1591 года. Наконец и торжественное церковное покаяние ее в соучастии с обманщиком вполне соответствует этим чертам. Нельзя же во всех указанных случаях толковать ее поведение притворством, как сие делают защитники подлинности во что бы то ни стало.
3. Те свидетельства и факты, которые приведены мною против тождества Лжедимитрия и Григория Отрепьева, большей частью могут быть повторены и против подлинности Самозванца. А именно: не великорусские или не московские его тип и характер и явные черты западнорусского ополяченного человека. Из самих рассказов о мнимом спасении Димитрия вытекает, что в Литву он прибыл совсем не мальчиком, а уже таким взрослым молодым человеком, который не мог в короткое время потерять чистоту своей великорусской речи, свои московские привычки, весь свой туземный склад и выработать из себя образец шляхтича, отлично владевшего польским языком, отчаянного рубаки, наездника, танцора, женского угодника и религиозного индиферента, несомненно принявшего католичество.
Мнимую подлинность Самозванца обыкновенно пытаются доказывать помощию не исторических фактов и беспристрастных свидетельств, а разных или тенденциозных, или прямо невежественных известий. Таковы, например, пристрастные показания Маржерета, мистические басни Товянского и своекорыстные сообщения Фомы Смита. Последний, не знавший лично Лжедимитрия, делает вид, что верит в его подлинность; ибо англичане прежде всего старались задобрить Московского государя, кто бы он ни был, ради своих торговых выгод; а «Путешествие» Смита вышло в свет еще при жизни Самозванца, с явным расчетом на его благосклонность. Следовательно, подлинность названого Димитрия, по несомненным историческим свидетельствам и фактам, немыслима и невозможна. Поэтому новая попытка, о которой я слышал, может сообщить нам некоторые доселе неизданные и неприведенные в известность источники для Смутной эпохи, умножить подробности, расширить сведения о лицах и отношениях; но опровергнуть высказанное сейчас основное наше положение не может.
