Личность первого Лжедимитрия и происхождение его самозванства издавна возбуждали пытливость исторических писателей и породили значительную литературу; мнения и догадки о нем высказывались очень разнообразные.
Некоторые иностранные источники называют самозванца истинным царевичем; именно: Маржерет, Паэрле, Бареццо-Барецци, Гревенбрух, Геркман, Фома Смит и первые две записки из трех, изданных гр. Растопчиным в 1862 г. Склоняются к тому же мнению вообще писатели иезуиты; например, Поссевин (его письмо к великому герцогу Тосканскому у Чиампи в Esame critico) и Велевицкий (пользовавшийся дневником патера Савицкого), а в наше время даже такой основательный исследователь, как о. Пирлинг. В особенности это мнение поддерживали польские историки и компиляторы, например, так называемый «Дневник Марины» (Устрялова «Сказ. Современ.» IV), Маскевич (ibid. V), Товяпский (Когновицкого Zycia Sapiebow IL 63–70) и Немцевич (Dzieje panowania Zygmunta III). Но рассказы о спасении маленького царевича от смерти в Угличе так противоречат всем известным фактам и отзываются таким баснословием, что не заслуживают даже серьезного опровержения. Затем все русские источники, т. е. летописи, хронографы, сказания, грамоты, выдают самозванца за Гришку Отрепьева, беглого московского монаха, называя его иногда просто «Разстри-гою». Особенно наглядно и как бы фактически подтверждалось это мнение челобитной царю Василию Шуйскому или так называемым «изветом» чернеца Варлаама Яцкого, в котором довольно подробно рассказываются похождения Лжедимитрия со времени его бегства из Москвы и начало его самозванства. Это мнение о тождестве Гришки Отрепьева и Самозванца так настойчиво проводилось в Москве того времени, что оно было усвоено и некоторыми иностранцами-современниками в их записках, каковы, например, Масса, Петрей, Шаум, Делявиль и даже Жолкевский. Оно проникло в русскую историюграфию и долго в ней господствовало, как у гражданских историков, Миллера, Щербатова, Карамзина, Арцыбашева, Бутурлина, Соловьева, гр. Толстого («Католицизм в России»), так и у церковных, отчасти у Платона, вполне у Филарета и Макария. Из них только Миллер колебался и, если верить свидетельству англичанина Кокса, в частных разговорах склонялся к тому, что Самозванец был истинным царевичем. («Рус. Стар.» 1877. № 2, стр.321.)
Только немногие иностранные источники указывают на иноземное происхождение Лжедимитрия. Буссов сообщает следующее: многие знатные польские вельможи открыли ему, что Самозванец был побочный сын Стефана Батория; а Ян Сапега однажды за столом, хвастая польской храбростью, прямо сказал, что поляки посадили на Московский стол Самозванца (Ret rossic. script, ext. I. 19 и 63. И хроника Бера у Устрялова в «Сказ, соврем.» I. 52 и 104. Тут Сапега назвал Самозванца «бродягою»). По словам Видекинда, некоторые думали, что Лжедимитрий родом валах, а другие приписывали ему итальянское происхождение (Hist. Belli Sveco-Moscovitici. 21). Маржерет также упоминает, что некоторые считали его или поляком, или трансильванцем (у Устрялова 103 стр.). Итальянец Чилли, лично видевший Лжедимитрия, к сожалению, ничего не говорит о его происхождении, а просто считает его самозванцем (Hist, di Moscovia). Епископ Пясецкий также считает его самозванцем.
В русской исторической литературе критическое отношение к личности Лжедимитрия и к распространенному рассказу о происхождении его самозванства началось, собственно, с митрополита Платона, который в своей «Краткой Российской церковной истории» высказывает мнение, что Самозванец был неизвестно кто, может быть, и Отрепьев, но, во всяком случае, лицо, заранее подготовленное к своей роли в Польше иезуитами, вообще врагами России. (Краткая Церков. Рос. Ист. Т. II, гл. LXI–LXVIII.) Затем А. Ф. Малиновский отрицал тождество этих двух лиц и полагал, что Лжедимитрий с детства был подготовлен в Польше («Биографич. сведен, о кн. Д. М. Пожарском». М., 1817.12–15). Археограф Бередников первый высказал сомнение в достоверности «Извета» старца Варлаама, а вместе с тем и в тождестве Лжедимитрия с Гришкой Отрепьевым («Ж. М. Н. Пр.» 1835. Ч. VII. 118–120). Несмотря на сии критические попытки, Соловьев, наоборот, вполне верил в это тождество и считал «Извет» непререкаемым источником. Он полагал, что Самозванца приготовили московские бояре, желавшие свергнуть Годунова, а иезуиты им только воспользовались. Относительно подготовки боярами он повторяет предположение князя Щербатова (Рос. Ист. XIII. 205); но пошел еще далее в своих догадках и утверждал, что Самозванец приготовлен уже в детстве, и потому сам был уверен в том, что он истинный царевич Димитрий, следовательно, он не был сознательным обманщиком (Ист. Рос. VIII, Гл. 2). Это свое мнение наш историк пытался построить на весьма шатких основаниях, вроде того, что если бы Самозванец знал о своем обмане, то не действовал бы с такой уверенностью в своих правах. Как будто можно назначить пределы хорошему актеру, во-первых; а во-вторых, вид уверенности он получил только по достижении успеха; первые же его шаги, по всем признакам, совсем не отличались уверенностью. В-третьих, ни с чем не сообразным является какое-то соглашение бояр с иезуитами и совсем непонятным его переходом от бояр к иезуитам с уверенностью в своем царственном происхождении. В-четвертых, наконец, история представляет нам немало примеров сознательных самозванцев с подобными же чертами. Ряд таких примеров см. у проф. Брикнера Beitrage zur Kultur-geschichte Russlands (Гл. 1. Zur Naturgeschichte der Praten-denten). Leipzig, 1887. Оказывается, однако, что самозванцами особенно изобилует русская история. (Автор, впрочем, упустил из виду группу самозванцев Молдовалахских.) После Смутного времени второй эпохой самозванства были у нас 60-е и 70-е годы XVIII столетия, т. е. эпоха Лжепетров III. Прибавлю от себя, что из этих Лжепетров к первому Лжедимитрию по характеру и успеху наиболее подходит Степан Малый, действовавший в Черногории.
Костомаров посвятил особое исследование вопросу: «Кто был первый Лжедимитрий?» (СПб., 1864). Один из главных выводов его заключается в том, что Лжедимитрий и Григорий Отрепьев были два разные лица. Это положение было доказано им только до известной степени; причем он предполагает в самозванце все-таки человека из Московской Руси. Затем он, подобно Соловьеву, полагает, что самозванца с детства подготовили московские бояре и что он сам «верил в свое царственное происхождение». Но впоследствии в своем Смутном времени он отказался от последнего мнения и ближе подошел к истине, предполагая, что самозванец приготовлен в Западной Руси поляками; но не определяет, кем именно, и, по-видимому, считает его самого поляком. По поводу первого исследования Костомарова появилась брошюра студента (впоследствии профессора) В. С. Иконникова, почти подтем же заглавием: «Кто был первый самозванец?» (Из «Киев. Универе. Известий». 1865 г.) Брошюра эта склоняется в пользу мнения, что Отрепьев и Лжедимитрий были два разные лица. Одновременно с исследованием Костомарова вышло пространное рассуждение Бицина (псевдоним Н. М. Павлова), озаглавленный «Правда о Лжедимитрии». (Газета «День». 1864.) Рассуждение это исполнено многих остроумных соображений и догадок. А главный его вывод заключается в том, что бояре в Москве приготовили Гришку Отрепьева и отправили его в Польшу; но из Польши, к их удивлению, пришло под именем Димитрия другое лицо, приготовленное иезуитами с целью введения в России унии. Любопытна происшедшая отсюда полемика между Костомаровым и Бициным (перепечатана в «Рус. Арх.» 1886 г. № 8). Костомаров отказывается от некоторых своих положений; он отрицает, чтобы бояре приготовили самозванца в лице Гришки Отрепьева; отрицает и подготовку его иезуитами. Усердными противниками трех названных писателей и поборниками господствовавшего прежде мнения о тождестве первого Лжедимитрия с Отрепьевым выступили, во-первых, Добротворский («Вестник Запад. Рос.» 1866 г. №№ 6 и 7), во-вторых, проф. Казанский («Рус. Вести.» 1877 г. №№ 8— 10); но их защита старого мнения нисколько не убедительна.
