Я опять возвратился в Мец и на железнодорожном вокзале увидел императора. Мне сказали, что он отправляется в действующую армию, чтобы возглавить ее перед предстоящим сражением.

Значит, скоро состоится сражение! А меня отправили в Мец! Уж не сговорился ли господин де Сен-Нере с моей матерью? Похоже, он пообещал ей, что будет меня беречь. А что скажут товарищи, если я не успею к началу сражения? Что скажет Сюзанна, когда узнает, что я не участвовал в сражении? Похоже, она и так считает, что я слишком засиделся на одном месте. Ее знакомые офицеры участвовали в боях при Виссембурге, Фроэшвиллере, Форбахе, а я все прогуливаюсь от одной позиции до другой. Не хватало мне только спрятаться за крепостным валом Меца в то время, как мои товарищи вступят в схватку с врагом.

Я буквально силой заставил хозяина открыть магазин, на котором красовалась вывеска "Книги", и потребовал, чтобы мне продали карты. Но оказалось, что эта замечательная мысль пришла в голову не только моему полковнику. Карт в магазине не было, их давно раскупили другие офицеры. Придется поискать в каких-нибудь других магазинах. А как же сражение? К счастью, пока не было слышно артиллерийских залпов. Я по очереди оббежал все книжные магазины, но нормальных карт нигде не было и в помине, а те, что оставались, были настолько примитивными, что годились лишь для учеников начальных классов.

Я в растерянности стоял посреди улицы, понимая, что придется возвращаться в полк с пустыми руками. И тут я увидел императора. Он направлялся в особняк окружной префектуры. Возможно, он уже успел дать команду "вперед!", а теперь развернулся и двинулся в обратном направлении, поскольку отныне только так и действует французская армия. Получается, зря мы роптали, ведь точно такие же маневры выполняет сам император.

Впрочем, на этот раз привычный маневр дался ему не просто. Было заметно, что император чувствовал себя крайне неловко на улицах Меца, по которым двигались бесчисленные повозки с мебелью, домашним скарбом и крестьянами, бежавшими от вражеского нашествия. Этим бедолагам пришлось бросить свою скотину под открытым небом, и сейчас они стояли, окруженные многочисленными домочадцами, и смотрели на человека, из-за которого с ними случилась эта трагедия. Глядя на лица несчастных людей, было нетрудно понять, что они о нем думали, и император, не выдержав взглядов своих подданных, отвернулся. Те времена, когда французы кричали "Да здравствует император!", давно прошли. Однако он по привычке машинально поднял руку в знак приветствия, но тут же ее отдернул. Кого тут приветствовать? Ведь его самого никто не приветствовал.

Почти в это же самое время в город вступил пехотный полк. Его солдаты хорошо держали строй, все были чисто вымыты, одеты в новенькую форму и было видно, что оружие у них в прекрасном состоянии. Говорили, что полк формировался в северных департаментах. Жители высыпали на улицы, многие прилипли к окнам, и все кричали "Да здравствует армия!". Невероятный контраст с реакцией людей на проезд императора! В ответ на теплые и искренние приветствия жителей Меца солдаты кричали "Долой Фроссара!". Эти крики были хорошо слышны в здании префектуры.

У меня оставалось достаточно времени, чтобы продолжить поиски карт для моего полковника. Но где их взять? В магазинах карт нет. Быть может, мой приятель, служивший в императорском штабе, поможет мне в этом безнадежном деле? Я направился в префектуру в надежде, что смогу его отыскать. В конце концов, мне это удалось, но пришлось преодолеть тысячу препон, ведь теперь я не был перепачкан грязью, словно после битвы при Форбахе, а открывать двери особняка перед простым солдатом никто не спешил. В ставке императора имелись карты, но в таком незначительном количестве, что не было никакой возможности выделить мне хотя бы одну. Карт Германии было сколько угодно, а карты Франции — наперечет.

— И вообще, — сказал мой приятель, — карты Германии скоро опять будут в ходу. Главнокомандующим назначен маршал Базен[64] и теперь, когда он возглавил нашу армию, мы двинемся вперед. Еще этим утром всем командовал император, он даже решил лично поехать на фронт, чтобы возглавить военные действия, но маршал уговорил его покинуть вагон и возвратиться в особняк. С неопределенностью последних дней теперь покончено. Маршал покинул свою резиденцию и обосновался в префектуре. Он поможет императору преодолеть нерешительность и ослабит влияние на него тех, кто стремится сохранить прежние порядки. Карт Германии у нас достаточно, сами видите. Но если вам так уж нужна карта Франции, тогда приходите через два часа, я что-нибудь для вас достану.

Эти два часа я потратил на то, чтобы обновить запас белья, которое у меня к тому времени пришло в плачевное состояние. Мне пришлось отдать сорок франков за фланелевую рубаху и двадцать франков за шейный платок. Все торговцы в Меце, конечно, были патриотами, но в первую очередь они все-таки оставались коммерсантами. Я же был солдат, простой солдат, правда никто даже не догадывался, что у меня в кожаном поясе спрятано несколько тысяч франков. Покончив с покупками, я вернулся в префектуру.

— Дорогой друг, — сказал мне мой приятель, — достать то, что вы просили, оказалось невозможно. Вот все, что удалось раздобыть, — и он протянул мне какую-то отвратительную дорожную карту. — Мне очень жаль, причем главным образом я сожалею о том, что наше вступление на территорию Германии отменяется. Император вновь возглавил армию, а Базену отданы под начало только три корпуса: второй, третий и четвертый.

— С чем связаны такие перемены?

— Кажется, положение улучшается, и император намерен воспользоваться изменениями к лучшему. — Приятель наклонился к моему уху и прошептал: "Когда угроза со стороны пруссаков возрастает, император пытается переложить ответственность на других, а когда угроза ослабевает, он вновь берет ответственность на себя. К тому же, между нами говоря, он побаивается Базена. И вообще он не понимает, почему армия так держится за этого Базена, ведь именно он, Наполеон III, выиграл битвы при Мадженте и Сольферино. А разве у Базена в активе есть хоть что-то, сравнимое с этими победами? Кто-то ему напел эти глупости, а он и поверил. Если бы вы могли провести здесь какое-то время, то стали бы свидетелем удивительного спектакля. Думаю, ничего более удивительного и вообразить себе невозможно. Вы только представьте себе человека, который ничего не знает, ничего не хочет и ничего не может, но при этом убежден, что он все знает, хочет и может. А еще этот человек умудряется искренне и наивно верить, что он нужен Франции. Он слышит всякий вздор о Провидении и начинает воображать, что он и есть рука Провидения. Он может делать абсолютно бессмысленные вещи, но его это совершенно не заботит, ведь само Провидение водит его рукой!"

Пока приятель нашептывал мне свой монолог, появился новый персонаж, который, прервав нашу беседу, заявил:

— Все опять поменялось. Принято окончательное решение: маршал Базен назначен командующим Рейнской армией.

— Ваша новость устарела, ему в подчинение дали лишь второй, третий и четвертый корпуса.

— Нет, друг мой, устарела ваша новость. То, что вы называете новостью, стало известно в десять часов утра, а я говорю о том, что было объявлено в полдень. Начиная с полудня, Базен фактически стал главнокомандующим, правда на должность начальника штаба ему навязали генерала Жарра.

— Это значит, что командующим он будет только на бумаге.

— Так и есть. К тому же я не считаю это решение окончательным, потому что его нельзя рассматривать само по себе. Поживем — увидим, посмотрим, что будет дальше. Война — это лишь продолжение нашей политики.

— Согласен, но на войне все происходит быстрее, чем в политике, не так ли?

— Говорю же, поживем — увидим.

— И то верно.

Послушав эти речи, я решил, что мне пора возвращаться в полк, и отправился восвояси. По правде говоря, от всего услышанного у меня голова пошла кругом. Вот, оказывается, как они воюют: в десять часов командуют "Вперед!", в полдень приказывают возвращаться, и все это происходит в то время, когда неприятель быстро продвигается по нашей территории, решая все поставленные прусским командованием задачи. А наши офицеры и придворные окончательно во всем разуверились, не верят даже собственному хозяину и считают вполне допустимым ставить эксперименты in anima vili[65] со словами "поживем — увидим", хотя прекрасно понимают, что от результатов этих экспериментов зависит честь и само выживание Франции.