Хозяин заскрежетал зубами.
– Или, может, так? – м альчишка снова выдвинул стул из-под стола. – А? Или чуть поближе?
Стул со скрипом и визгом елозил туда-сюда по тротуару. Хозяин занес руку для оплеухи. Мари-Софи выпустила из горшка водопад золотистой жидкости.
У хозяина перехватило дыхание, когда поток холодной мочи обрушился на его голову, заструился по шее за шиворот и дальше под рубашку вниз по телу. Мальчишка задрал кверху улыбающееся лицо. Подмигнув ему, девушка исчезла в окне, втянула за собой чашу гнева, скакнула с подоконника и юркнула в пасторский тайник.
Осторожно прикрыв за собой дверь, она прислушивалась к воплям хозяина. Его проклятия звучали, как птичий гвалт, что было весьма под стать сегодняшнему утру, и она подхватывала их за ним и повторяла. В глазах бедолаги застыл вопрос, но она шикнула на него – на человека, которого ей было поручено разговорить и разговоров с которым она сама так жаждала. Дернув за шнурок звонка у дверного косяка, Мари-Софи различила далеко внизу, на кухне, еле слышное позвякивание:
– Надеюсь, они пришлют к нам с едой парнишку.
Бедолага с серьезной миной кивнул. Лучше уж соглашаться с этой девицей, которая начинает день с пируэтов с ночным горшком в руках. Судя по ее поведению, она была здесь как дома – в этом месте, похожем на декорацию к грандиозной вхоратории. Осматриваясь со своего ложа, он уже давно заметил следы укусов на черных шелковых подушках, оторванный ноготь, застрявший в обоях над кроватью, и красный креповый абажур, затеняющий лампочку и призванный скрасить несовершенства плоти.
Взгляд бедолаги скакал по каморке – если его догадки верны, то здесь точно должно найтись что-нибудь, напоминающее об Отце и Сыне.
– Доброе утро!
Мари-Софи склонилась над бедолагой. Ей показалось, что он полностью проснулся, и хотя, как и вчера, он будто ее и не слышал, – его глаза вращались в глазницах, как два ошалевших волчка – она была настолько довольна своим первым за этот день свершением, что ей просто не терпелось пожелать кому-нибудь доброго утра.
«Ага! Вот оно где!» – его взгляд остановился на висевшем над дверью латунном распятии величиной с палец.
Мари-Софи изучала лицо бедолаги: может, этим своим взглядом он тоже говорил ей «Доброе утро»? Будет символично, если он начнет поправляться как раз тогда, когда на нее напало непреодолимое желание задать хозяину головомойку.
Лицо бедолаги сморщилось в подобии улыбки: ничто так не укрепляло телесных сил христианина, как знание, что Небесные Отец и Сын неусыпно приглядывают за каждым его движением.
«Интересно, чему это он улыбается?» – Мари-Софи проследила за взглядом бедолаги. О Боже! Не горшок ли это на столе? И к тому же – пустой!
Бедолага наблюдал, как девушка, метнувшись к столу, схватила горшок и исчезла с ним за ширмой. Распятие окончательно убедило его в том, что он находился в борделе. И, стало быть, девушка – эта утренняя птичка, суетившаяся вокруг своей ночной вазы, и есть сирена-путана, чья роль заключалась в том, чтобы запудрить ему мозги и добиться признаний.
Он слушал, как девушка чертыхалась за ширмой: да, видимо, народ здесь начинает утро с ожидания «парнишки» с завтраком. Бедолага уже представил себе этого «парнишку»: светлоглазый мускулистый великан лет сорока, чья фамилия начинается на последнюю букву алфавита и который ненавидит весь мир за то, что в первый школьный день его имя зачитали последним в классе.
Бедолага потратил остаток сил, чтобы стереть с лица улыбку и провалиться в забытье. Из-за ширмы донесся вздох облегчения, и в горшке запела звонкая струйка.
* * *
Мари-Софи едва успела закончить свои дела за ширмой, как дверь в комнату номер двадцать три открылась.
– Ага, наверное, это сам хозяин пожаловал или инхаберина. Ну что ж, им полезно поучиться собственноручно подавать людям завтрак. Как знать, может, в конце дня они окажутся без помощников, ведь неизвестно, что к тому времени будет с Мари-Софи!
Накрыв горшок крышкой, девушка поспешила навстречу пришедшему.
Инхаберина выглядела невыспавшейся и хмурой:
– Нам нужно поговорить.
Мари-Софи улыбнулась самой ласковой из своих улыбок: у инхаберины каждая минута сна была на вес золота. До войны она состояла в Обществе унисомнистов, и, хотя сейчас движение было запрещено, «унисомы» собирались каждую ночь в нижнем слое астрала – для синхронизации.
«Не что иное, как повреждение нервов от избалованности! – заключила повариха, ссылаясь на слова инхаберины, которые та доверила ей по секрету: семья инхаберины считала, что она принизила себя, выйдя замуж за водопроводчика, который сегодня был владельцем Gasthof Vrieslander. – Е сли он вообще чем-то «владеет»!»
Старый Томас, в свою очередь, утверждал, что ихаберина так ценила сон, потому что у нее там, на каком-то из высших слоев астрала, был роман с индийским махараджей, а причина, по которой «владелец» это все позволял, заключалась именно в этих кавычках, или попросту – ляжках супруги, меж которых «владелец» существовал.
Однако сегодня инхаберину можно было пожалеть: никто не заслужил, чтобы их будили облитые мочой мужья. Мари-Софи приняла из рук женщины поднос:
– Как мило с вашей стороны лично принести для него еду!
Инхаберина сморщила нос:
– Ты сегодня не скупишься на любезности, Мари-Софи, но не пытайся пустить мне пыль в глаза, я думаю, ливня, которым ты так щедро окатила моего супруга, нам сегодня на двоих хватит!
Девушка неуверенно поглядывала на инхаберину: она надеялась увидеть мальчишку, чтобы вместе с ним посмеяться, или хозяина, чтобы еще подсыпать соли на рану его унижения, потребовав компенсацию – отпуск и тому подобное – за инцидент с Карлом. Но вступать в распри с женщиной, готовой убить за минуту послеобеденной дремы, она не решалась.
Инхаберина бросила на Мари-Софи холодный взгляд:
– Он как с ума сошел, я слова не могла понять из его причитаний, подумала, что в городе случилась бомбежка и только я одна могу ее остановить! – она поджала губы. – Думаешь, приятно духовно мыслящему человеку просыпаться под такой аккомпанемент? Под брань и вопли облитого мочой мужа?
Девушка нервно сглотнула: это по ее вине инхаберина была низвергнута с астрального плана, из объятий индийского принца да прямо в грязно-серое кюкенштадтское утро. И, конечно же, Мари-Софи, виновница такой ужасной перемены, ничего хорошего не заслужила.
– Скажи, как по-твоему, это нормально будить жену, запрыгнув к ней в кровать мокрым, как пес после купания? Вопя о мести? – и нхаберина взглядом будто гвозди вбивала девушке под ногти. – Н у, говори же!
Мари-Софи поджала пальцы под бортики подноса:
– Что говорить?
– Что взрослые мужчины так себя не ведут!
Мари-Софи с трудом подавила вдруг подкативший к горлу смешок: инхаберина не собиралась устраивать разгон, ее не волновали мужнины несчастья, она пришла сюда за сочувствием! Девушка возблагодарила судьбу за столь удобный случай усугубить разлад между супругами, настроившими против нее жениха.
– Ну? – инхаберина сердито притопнула. – Или ты, может, на его стороне в этом домашнем насилии?
– Да вы что? Почему, думаете, я устроила ему сегодня королевский душ? Да потому что он и ко мне применяет насилие!
Инхаберина задохнулась:
– Эта скотина!!
Она уже собралась вылететь из комнаты, но Мари-Софи, отставив в сторону поднос, крепко вцепилась в руку хозяйки и удержала ее: инхаберина была зла на мужа сильнее, чем предполагала девушка, – она жаждала крови. И хотя это было бы не так уж и плохо, инхаберина была достаточно здравомыслящей женщиной, чтобы сознавать, что встретит со стороны властей больше понимания, укокошив супруга за изнасилование персонала, а не за то, что он прервал ее ночные грезы, тем не менее гостевой дом не мог позволить себе быть замешанным в расследовании убийства сейчас, когда от них зависела жизнь бедолаги.
– Это не то, о чем вы подумали!