Саша испугался моих идей и стал убеждать меня, что это не так, что я не хотела этого… Что мы все ошибались и не раз, но это не значит, что мы желали смерти своему ребёнку. И что в ту ночь она испугалась, она испытывала массу эмоций – в том числе чувство стыда, что раскрылось все то, что она так долго прятала и что мы теперь смотрим на неё с ужасом, так как не верим и не понимаем, как она может таким заниматься, писать о себе такое… Вот этот маленький славный человечек… Наша Бусинка, наш Жучок, наш маленький Рыженький котик… Этого просто не может быть…

Моя девочка… Ведь я рассказывала ей об опасностях такого рода, ведь я просила ее быть осторожной. Я часто спрашивала, не общается ли она в этих странных, жестоких группах? Я рассказывала ей о нестабильной и очень хрупкой детской психике, и о том, как опасно общаться с такими людьми или детьми. Мы даже не позволяли смотреть фильмы ужасов по этой причине.

Мы говорили по-доброму, рассказывали, показывали фильмы – это не работало… Мы говорили строго и сурово. Она закрывалась и уходила в себя ещё больше. Я доверяла ей и не проверяла ее телефон, я не отслеживала ее местоположение, у нас не было родительского контроля. Может зря?..

Из раза в раз, я, своей жёсткой позицией «идеального» человека по жизни просто не дала ей шанса быть собой. Быть другой. Я не принимала ее. Я хотела сделать из неё себя. Точнее, лучшую версию себя. Но это было невозможно. И ей пришлось психологически «выживать» как она могла.

Роль жертвы и принятие роли «раба» для мучений в этом сообществе – может это попытка психики адаптироваться к глубокому чувству вины, за то, что она постоянно огорчает меня, что я разочарована в ней и что она никогда не сможет соответствовать моим установкам. «Виновата? – так получи наказание!»

Нет, я не кричала на неё в ту ночь, я была в шоке… Я была растеряна, мне было страшно. За неё, за всех нас. Я поняла, что мы опоздали… Потому, что все то, чего я боялись, чего мы все так боялись – ее сильная аутоагрессия, граничащая с мазохизмом, желание делать себе больно и осознанно выбирая роль «раба» и жертвы, все это проявилось теперь на поверхности так явно. И наш главный страх за нее – стать легкой добычей для любого злого, больного или жестокого человека, стал явью.

Она и была той «слабой личностью, которой может и не стоит жить на этом свете». Я говорила так о наркоманах, алкоголиках, зависимых и слабых людях, которые, как я говорила, вообще не понятно зачем живут на этом свете и «коптят воздух» зря. И она, видимо, так наказывала себя за это. Как умела, так и находила «баланс» внутри себя.

Нужно было найти психолога. Сейчас я это понимаю. Я думала уже заняться поисками врача. Особенно после того, как она стала меня спрашивать, не было ли у меня воображаемого друга в детстве? Я сказала:

– Нет, не было. А у тебя есть такой друг?

– Да.

– Добрый ли это друг?

– Да… – с некоторой неуверенностью отвечала она мне.

– Вы с ним разговариваете?

– Да. Иногда.

– И что же он тебе говорит?

– Я не помню.

«Я не помню» – могло бы стать вторым именем для Сони. Потому что такой фразой заканчивался каждый диалог, который по тем или иным причинам она не хотелось продолжать.

Потом ещё она как-то спросила:

– Мама, а в чем разница между психологом и психиатром?

Я попыталась объяснить. Но не сделала выводов, не задала себе тогда самый главный вопрос: «Почему она спрашивает о психологе или психиатре? Может быть, ей нужна помощь? Или может, это такая скрытая просьба о помощи?»

Телефон – это было единственное, что кажется, ее интересовало.

Хорошо, что она ходила 2 раза в неделю на карате и раз в неделю на частные уроки игры на гитаре. А то бы она не отходила от этого телефона совсем.

Мне нравилось, как она играла на гитаре! Для меня музыка – это вообще волшебство! Я не умею ни на чем играть и всегда думала, что у меня ни слуха, ни голоса. Так что, Соня в этом была для меня просто вау!

Последние пару недель мы стали учиться вместе скетчингу. Скетч – это в переводе «набросок». Это рисунок тоненькими чёрными гелевыми ручками, или линерами. Причём, сложность в том, что ты сразу должен рисовать ручкой и исправить что-то не получится, если ошибёшься! Поэтому нужно учиться продумывать композицию и форму заранее.

По вечерам мы включали видео-урок и рисовали вместе новую картинку, повторяя за преподавателем и глядя на оригинальное фото. На каждом уроке – новая картинка. Зарисовки, натюрморты, городские пейзажи, рекламные иллюстрации. У неё отлично получалось! Ее рисунки мне нравились даже больше, чем свои! Саша, бабушка и дедушка были в восторге! Я тоже была так рада, что наконец-то я вижу, у неё есть способности и она с удовольствием рисует. И главное, она сама приходит и просит пройти новый урок.

Когда в школе не было завала по домашним заданиям, мы с удовольствием учились рисовать вместе. Почти каждый вечер, опять же, если школа позволяла, мы читали. То есть, я ей читала на ночь. Ей очень нравилось! И я хотела прочитать ей все свои самые любимые книги!

Сначала была книга «Цветы для Элжернона». Это было так здорово! Потом читали Робинзона Круза, но уж больно сложный старый язык… Я помню, как сама читала эту книжку в детстве, но современным детям такое трудно осилить.

Читали так: читаем минут 5, а потом минут 15 обсуждаем. Соня спрашивает много, я отвечаю, делимся эмоциями. Снова – 5 минут чтения, 15 минут – разговоров. Поэтому чтение одной книги у нас порой растягивалось на месяцы!

А последняя книга, которую мы читали и так и не успели дочитать – тоже моя любимая. Братья Стругацкие «Понедельник начинается в субботу». Веселое фантастическое приключение! Соне очень нравилось!

Прочитали серию книг Ирины Токмаковой и Ирины Пивоваровой, Мери Поппинс, Мумми-Тролли, Сеттона Томпсона, Денискины Рассказы, почти все книги Кейт ди Камилло.

На очереди я готовила более серьезные книги: «Убить пересмешника» Харпер Ли, «Мастер и Маргарита» Булгакова и «Трудно быть Богом» Стругацких.

Когда мы просто жили, веселились, читали, рисовали, играли, гуляли, болтали… мы были счастливы! Но как только речь заходила о школе… вся эта радость исчезала.

Все это происходило так быстро… 4 месяца в общей сложности, не считая праздников, каникул и дней, когда Соня оставалась дома по болезни. Могла ли она дойти до суицида за 4 месяца? Или на это потребовались годы «обработки» уничтожающими личность словами от человека, которому Соня доверяла и которого любила?

– Сонь, ну ты же понимаешь, что я человек очень сложный, скажем прямо – хреновый я человек! И мама я так себе…

– Нет! Ты – хорошая мама! И ты – хороший человек! – смеялась в ответ Соня.

Когда мы с Сашей были на второй встрече у психолога, она спросила у меня:

– В чем заключается такое сильное чувство вашей вины?

– В чем?… Нам не хватит часа, чтобы я обо всем рассказала…

– Ничего. Мы будем обсуждать это постепенно. Одно за другим. Проработаем каждую Вашу негативную установку.

Возможно ли такое «проработать»?… Смогу ли я простить себя за все это?..

Мне кажется, что эмоциональный садист или социопат – это не тот, кто издевается и унижает человека без остановки. Это такой человек, манипулятор, который втирается в доверие, делает так, что жертва начинает испытывать любовь, а затем болезненную привязанность к этому монстру. И воспринимает его не как садиста, а как прекрасного человека, к которому жертва испытывает любовь, привязанность, доверие, а потом и зависимость. «Ты хороший человек! И ты хорошая мама!» – говорила она мне…