– Что ты, Гай? – Юния с усилием привстала. – Я так сильно люблю тебя, что всю жизнь, сколько отмерили мне парки, буду рядом с тобой, несмотря ни на какие беды.

– Я раскаиваюсь, что подверг твою драгоценную жизнь опасности. Еще не поздно все изменить. Ты после развода вернешься в Александрию, а я позже приеду к тебе, и мы уедем подальше от Рима. Кроме тебя, мне ничего не нужно в этой жизни. Лишь бы ты всегда оставалась со мной, возлюбленная моя.

Глаза Юнии наполнились слезами, но она совладала с собой и резко поднялась:

– Эти слова недостойны будущего правителя Римской империи! Недостойны того, кто равняет себя с богами! Мы добьемся своей цели, какую бы высокую цену ни пришлось заплатить за наше величие!

Гай с восхищением посмотрел на супругу и крепко обнял ее, не заметив, как тоска исказила черты ее милого лица. Лучше прожить ярко и сгореть подобно Фаэтону, чем до старости прозябать в забвении и нищете.

В кубикулу заглянул Авл Вителлий.

– Голубки опять воркуют! – рассмеялся он тонким девичьим смехом, но Юния приметила, что глаза его остались холодны. – Не слишком ли долго длится ваше отсутствие? Кое-кто за столом уже заметил это.

– Останься со мной, Вителлий. Я почувствовала легкое недомогание, а Гай принес мне воды. Он уже уходит. – Клавдилла повернулась к Калигуле: – Иди же, Сапожок, мы уже все обсудили ранее. Развод меж нами – дело решенное, и цезарь одобрил его.

Калигула молча вышел, будто ненароком толкнув плечом нежного Авла, стоящего в дверях.

– Твой бывший супруг, кажется, взбешен? – приблизившись, поинтересовался Вителлий. – А не связано ли твое недомогание, прекрасная Юния, с возможным появлением наследника?

– Нет, как раз наоборот. – Щеки Юнии покрыла краска смущения.

– Извини за назойливость и излишнее любопытство, госпожа. – Вителлий уважительно поклонился, но Клавдилла уловила легкую тень насмешки. – Ты в состоянии присоединиться к пирующим или позвать рабынь?

– Не надо. Мне требуется лишь сменить столу, мой отец был несколько неосторожен. Я переоденусь, и ты проводишь меня к моему ложу.

Клавдилла зашла за занавес. Вителлий, растянувшись на постели, наблюдал, как шевелится легкая ткань, сомкнувшаяся за прелестной девушкой.

– Тиберий велел притащить в триклиний своего ручного змея. Он уже сожрал живого кролика, к ужасу пирующих.

Юния за занавесью издала возглас отвращения. Тонкая ткань, неожиданно потревоженная сквозняком, четко обрисовала соблазнительные формы ее тела, и Авл, вначале незаметно для себя, начал возбуждаться. А что, если она нарочно отправила Калигулу прочь, чтобы… Вителлий закусил губу. Но дерзкая мысль настойчиво билась, подталкивая рискнуть. Авл тихо поднялся, продолжая говорить, и начал подкрадываться мягкой кошачьей походкой.

– Тиберий очень суеверен насчет своего любимца, – болтал он, уже сам не осознавая о чем, взор его был прикован к занавеске, – я подслушал летом их беседу с Фрассилом. Это было их последнее свидание, астролог умер в тот же вечер на глазах у цезаря.

Вожделение Авла продолжало возрастать, он приостановился в нескольких шагах, готовясь к прыжку, даже не заметив, что занавесь застыла в неподвижности.

– И знаешь, что он наказал перед смертью Тиберию? Ждать свою змею! А тот с тех пор даже начал побаиваться своего уродливого змея, запер в клетку, чтобы тот не смог укусить его.

И тут, решившись, Вителлий резко рванул занавес и бросился на женщину.

Клавдилла почувствовала легкое движение в комнате и поняла по прерывистой речи Авла, что тот что-то затевает. Ей нетрудно было догадаться о его намерениях. Дернув ткань, он едва не упал, провалившись в пустоту перед собой – Юния успела отступить на несколько шагов. Ноги Вителлия запутались в занавесе, и он, к своему негодованию, свалился прямо к стопам Юнии. Она с легкостью перепрыгнула через него, и уже из коридора до него, барахтающегося на полу, долетел ее приглушенный смех. В гневе он смел со столика флакончики с духами, но тут же опомнился и рассмеялся сам. Глупо было надеяться!

Едва веселье поутихло, Клавдилла, спрятавшись за угол, припомнила, что бормотал Авл, стремясь отвлечь ее. И неожиданно ее страхи и тревоги улетучились – верное решение было найдено!

Она столкнулась с Силаном на входе в триклиний. Эмилия вела его под руку и тихо ругалась, когда он спотыкался и норовил упасть.

– А, дочка! Поспеши! Уже подали сладкие лакомства! Цезарь осведомлялся о тебе, пожелав, чтобы ты спела.

Клавдилла почтительно приблизилась к возлежавшему императору и поцеловала его сморщенную когтистую лапу:

– Дозволит ли мне повелитель исполнить песнь Сафо, что когда-то я уже пела для вас?

Тиберий кивнул, заметив, как Юния кинула злой взгляд на Гая, который с притворным воодушевлением гладил прелести одной из танцовщиц. Клавдилла ревновала!

Сострадание еще раз тронуло сердце цезаря, когда Юния запела чудным голосом сирены, а глаза ее супруга против воли наполнились слезами. Тиберий понял, насколько сильно они любят друг друга, но непрошеная жалость уже испарилась, подобно легкой дымке, и ярость завладела рассудком. Эта любовь и погубит их! Ненависть, которую он всегда питал к выродку Германика и Агриппины, перекинулась и на ту, в которой он так обманулся, решив, что видит пред собой чудесное воплощение возлюбленной Випсании.

Тиберий посмотрел на своего любимца. Змей, покачивая плоской головой, наблюдал за певицей своими желтыми глазами. Тоже чувствует в ней врага! Его не обманешь сладким пением. Неожиданно для всех Юния, окончив грустную песню, подошла к клетке и бесстрашно погладила жесткий нос змея. Тот доверчиво высунул длинный раздвоенный язык, лизнул ласкавшую его прекрасную руку, но вдруг свернул кольца длинного тела, сжавшись в комок, и угрожающе зашипел. От этого недоброго знамения Тиберий пришел в ужас, резко поднялся и, сгорбившись, ушел, не сказав ни слова прощания гостям.

А утром перед самым отъездом в Рим к императору ворвался Германн. Глаза его расширились от страха, и капли пота блестели на висках.

– Что? – спросил Тиберий.

– Повелитель, ты должен сам увидеть это, – прерывисто дыша, ответил германец.

Самые худшие подозрения оправдались, когда телохранитель подвел его к клетке. Возле нее уже толпились рабы. Когда сдернули покрывало, Тиберий не смог сдержать крика ужаса.

Огромный змей был мертв: остекленевшие желтые глаза уставились прямо на цезаря, а бледный розовый раздвоенный язык свисал набок из открытой пасти. Но самое жуткое было в том, что тело змея было облеплено жирными черными муравьями – живой массой, бестолково передвигающейся по мягкой безжизненной плоти.

Тиберий в панике попятился от страшного зрелища и закричал:

– Прочь! Прочь от Рима! Мы возвращаемся! – И добавил то, чего никто не расслышал, кроме вездесущего Вителлия: – Если моя нога ступит за стены этого проклятого города, чернь также разорвет меня на части. Жди свою змею! Жди свою змею!

Он повторил это много раз, прежде чем смог успокоиться и отдать четкие указания насчет отъезда. Вителлий тенью ходил за Тиберием и мучительно припоминал, что вчера, разгоряченный вином и обманчивой страстью, кажется, наболтал лишнего Клавдилле. Предсмертные слова Фрассила маленькой змейкой, поймавшей себя за хвост, крутились в его голове.

Многие, кто в то утро проснулся на вилле после затянувшегося пиршества, весьма удивились, узнав о поспешном отъезде цезаря.

Макрон ехал около пурпурных золоченых носилок Тиберия и досадливо молчал. Ему так и не удалось переброситься с Клавдиллой даже парой слов, и он тосковал, зная, что она едет позади с отцом.

Калигула как ни в чем не бывало ехал на Инцитате по другую сторону от Тиберия и, свесившись с коня, непринужденно болтал с Вителлием, сидевшим рядом с цезарем. Сам Тиберий не вступал в разговоры ни с кем и отмалчивался в ответ на все расспросы. Тяжкое предчувствие угнетало его.