Между тем претор Луций Лициний Лукулл вернулся в Рим.

Перед тем как войти в город, он приказал распять на Эсквилинском поле сто пятьдесят рабов-мятежников, которых он привел с собой из Кампании.

После этого он распустил солдат, приказал ликторам вынуть из фасций топоры и, приветствуемый весьма небольшим числом граждан, собравшихся у Капенских ворот, вошел в город и направился прямо в храм Согласия, где в это время заседал сенат. Его встретили там без долгих славословий, хотя и почтили аплодисментами.

В этот день обсуждалось письмо, полученное от царя Вифинии Никомеда II Епифана^[455], который жаловался на римских публиканов, разоривших и обезлюдивших его царство великими поборами и продажей в рабство тысяч и тысяч вифинцев. Никомед уверял, что не может прислать в помощь Риму для борьбы с кимврами даже маленького войска.

Письмо это вызвало у большинства сенаторов очень неприятные чувства. После высказываний с мест было принято особое постановление, касающееся «союзников римского народа»^[456]. Никто не предполагал, что это постановление явится вскоре толчком к новому восстанию рабов, на этот раз в сицилийской провинции, и будет оно во много раз опаснее, чем подавленный Лукуллом мятеж в Кампании.

Лукуллу в первые дни после его возвращения в Рим предстояло дать отчет об исчезнувших казенных деньгах, предназначенных для выплаты жалованья легионерам, и о прочих расходах. О том, что деньги эти были захвачены мятежниками и потом так и не были найдены, знали многие, но для Лукулла признать это во всеуслышание значило выставить себя на посмешище. Острословы из партии популяров и без того осыпали язвительными замечаниями его «блистательный успех при ловле беглых рабов», представляя его как «пиррову победу» в связи с неслыханными потерями среди солдат, принявших участие в этом походе.

Чтобы избежать каких-либо нареканий в сенате и в народе, Лукуллу пришлось выплатить жалованье солдатам и пособия семьям погибших из своих собственных средств, как ему посоветовал Метелл Нумидийский, считавший, что будущее консульство зятя дороже каких-то пятнадцати талантов.

Марк Лабиен до середины мая залечивал раны на живописной вилле Никтимены, после чего, тепло простившись с гречанкой, уехал в Рим, но пробыл там недолго.

Претор Лукулл оказался более злопамятлив, чем он предполагал. Узнав о приезде Лабиена, претор прислал ему повестку с требованием явиться к нему в назначенный день и час.

Объяснения с претором не сулили Лабиену ничего хорошего.

В беседе с отцом он рассказал ему все начистоту и объявил, что намерен, не мешкая, отправиться вслед за войском Корнелия Суллы, который несколько дней назад выступил в альпийский поход, чтобы соединиться с армией проконсула Гнея Манлия Максима.

Старик ничего не имел против этого, сразу сообразив, что Лукулл, пока он в должности, постарается испортить сыну репутацию перед выборами военных трибунов, подвергая его своим нападкам.

— Отправляйся, сынок, — сказал он. — Восстановишь силы в альпийском лагере. Там воздух здоровее, чем в Риме. А я передам претору, что повестка не застала тебя дома.

Сборы в дорогу не заняли много времени. В сопровождении Аристиона и Геродора, который упросил своего благодетеля тоже взять его с собой, Лабиен под вечер вышел из города через Раудускуланские ворота. На конном дворе путников уже ждала запряженная повозка, о чем позаботились рабы, посланные туда заранее.

Лабиен решил ехать в Остию, сесть там на корабль и морем догнать легионы Суллы, двигавшиеся по Аврелиевой дороге.

Спустя десять дней Лабиен был в лагере под Никеей, а по прошествии еще немногих дней он получил письма от родителей и друзей. Одно из них было от Ювентины.

Письмо было коротким и написано старательным детским почерком.

Она писала:

«Ювентина шлет привет Марку Аттию Лабиену.

Если ты здоров, хорошо; я здорова. Письмоносцы хлебных откупщиков, очень милые и доброжелательные люди, пообещали мне доставить это письмо в Рим, но даже если оно по какой-либо причине не застанет тебя там, я надеюсь, что оно найдет тебя. Я хочу выразить тебе всю мою признательность за твое доброе отношение ко мне, оказанную мне помощь и особенно за Геродора, которого ты, как я узнала из случайного разговора с одним капуанцем, спас от неминуемой гибели. Нет сомнений в том, что отныне ты приобрел преданнейшего слугу, на которого всегда и во всем сможешь положиться. Это один из порядочных и честных молодых людей, каких я знала. О себе постараюсь рассказать покороче, чтобы не утомлять тебя. Друзья помогли мне укрыться в надежном месте. Здесь я чувствую себя в совершенной безопасности и ни в чем не нуждаюсь. Это то, о чем я всегда мечтала: свобода, близость моря и радостное ощущение, что не все еще потеряно, что еще стоит жить. До ближайшего города всего несколько миль. Время от времени я хожу туда, посещаю театр и узнаю новости. Большего мне не надо. Где-то на западе острова идет война. Пока одни боги ведают, что там сейчас происходит. Люди говорят, что претор провинции Лициний Нерва пожинает плоды своей продажности и трусости^[457]. Странно, но мне почему-то кажется, что мы еще когда-нибудь встретимся, хотя нам с тобой предназначены совершенно разные судьбы. Кто знает?

Прощай».

Василевская Вера

Тутмос

Из энциклопедии «Британика».

Издательство Вильяма Бентона,

1961, т. 24.

Тутмос III (ум. 1436 до Р. Х.), египетский фараон XVIII династии (правил 1479-1436 гг. до Р. Х.), покорил Сирию, пересёк Евфрат, чтобы нанести поражение Митанни, и на юге достиг истоков Нила, построил множество храмов и обелисков для увековечения своих деяний.

Тутмос III был сыном Тутмоса II от одной из младших жён — Иси. В отсутствие другого наследника мужского пола, обладавшего большим правом на трон, мальчик был коронован как только умер его отец. Ему было в тот момент около 10 лет, и он был помолвлен с наследницей — своей единокровной сестрой Нефрура. Регентом стала мать Нефрура, царица Хатшепсут, дочь Тутмоса I, жена и сестра Тутмоса II. На втором году царствования Тутмоса III эта властная и амбициозная женщина присвоила себе атрибуты царской власти и фактически стала править вместо него. Тем не менее, Тутмос получил образование, соответствующее его положению. Его обучили всем воинским искусствам, особенное внимание уделяя стрельбе из лука и верховой езде.

На 22-ом году правления Тутмоса против Египта сформировалась грозная коалиция, которую возглавлял правитель Кадеша в северной Сирии и несомненно поддерживаемая Митанни. В самый момент кризиса умерла царица Хатшепсут. Через несколько месяцев после её смерти Тутмос III отправляется в поход, самым ярким эпизодом которого стала битва при Мегиддо, начавшаяся после марша через опасное ущелье. В последующих кампаниях, менее подробно описанных в анналах, портовые города побережья Финикии были превращены в египетских данников, был захвачен Кадеш и другие города в долине Бекаа.

На 33 году правления Тутмос III выступил в поход против Митанни, закончившийся бегством правителя Митанни и пленением 30 женщин из его гарема и нескольких сотен его солдат. Всего Тутмос III провёл 17 военных кампаний. Он полностью подчинил беспокойные племена нубийцев и занял многих на работах в золотых рудниках, ставших со времени его правления основой богатства Египта в торговле с государствами западной Азии. Последние 12 лет своего правления Тутмос пожинал плоды своих прежних побед.