Как и предвидел император, три графа одними из первых отправились в Шпейер; старший уже в первый день завоевал приз и получил награду из рук принцессы Гедви-ги, дочери короля Генриха и сестры императора. Помимо прочего, эта победа давала ему право открывать с ней вечером бал.
А так как граф фон Эберштейн был столь же красив, сколь и храбр, и столь же галантен, сколь и красив, то, увидев такого совершенного кавалера, принцесса Гедвига влюбилась в него. Граф же нашел, что она весьма хороша собой, но, не смея даже надеяться на брак с королевской дочерью, он поклялся спрятать зародившуюся любовь в глубине своего сердца.
Однако, когда он танцевал с принцессой Гедвигой, она вдруг сказала ему:
— Берегитесь, граф фон Эберштейн: хотя здесь вы и победитель, в другом месте вы можете оказаться побежденным. Сегодня ночью собираются врасплох захватить ваш замок.
Граф поблагодарил девушку, сжав ее руку, и закончил кадриль, ни единым движением мускулов на лице не выдав, что он знает доверенный ему секрет; затем, проводив девушку к ее месту, он пошел попрощаться с императором и сказал ему, что, устав за день и желая быть бодрым на следующий день, он просит разрешения для себя и своих братьев удалиться в приготовленные для них покои. Император велел, чтобы их туда проводили; потом, получив подтверждение от слуг, что братья там заперлись, он дал приказ своему войску двинуться в путь, а сам вернулся руководить праздником.
Но три графа фон Эберштейн, вместо того чтобы лечь спать, вылезли через окно и, оседлав своих лошадей, стоявших в конюшне, поскакали во весь опор и прибыли в замок, намного опередив тех, кто собирался брать его штурмом.
Таким образом, когда появилось императорское войско, два младших графа уже успели подготовить засаду, в то время как старший ждал неприятеля, стоя на крепостных стенах. В результате все солдаты либо попали в плен, либо были убиты, и ни одному из них не удалось ускользнуть и принести в Шпейер весть об этом разгроме.
Но вместо того, чтобы громко и бурно праздновать победу, братья Эберштейн тихо отвели пленников в подземелья замка и, сняв с имперцев одежду, одели в нее своих солдат, после чего поставили их у ворот, чтобы все выглядело так, будто замок захвачен.
И в самом деле, когда на рассвете появился император Оттон, сопровождаемый эскортом всего лишь из дюжины самых доверенных своих дворян, и издалека увидел, что его императорский флаг развевается на самой высокой башне замка, он хлопнул в ладоши и с криком "Ура! Эберштейн взят!" пустил лошадь вскачь.
Увидев его, солдаты, получившие соответствующие указания, стали размахивать оружием и выкрикивать: "Да здравствует император!" И ничего не заподозривший Оттон вместе с эскортом вступил во двор замка.
Но в ту же минуту все резко изменилось: ворота захлопнулись за императором, со всех сторон высыпали вооруженные до зубов солдаты трех графов, а старший Эберштейн выступил вперед, держа в одной руке шлем, а в другой меч, обнажив, таким образом, и голову, и оружие.
— Государь, — сказал он, — всякое сопротивление бесполезно: все ваши солдаты захвачены или убиты, и сами вы теперь мой пленник.
Понимая, что граф говорит ему истинную правду, император пожелал обсудить условия своего выкупа и в качестве него предложил наполнить шлемы своих солдат серебряными монетами, а шлемы офицеров — золотыми. То был поистине королевский выкуп, поскольку император отправил на захват Эберштейна двенадцать офицеров и три сотни солдат.
Но граф Эберштейн ответил ему, что он не нуждается ни в серебре, ни в золоте, пока существуют железо и сталь.
Тогда император предложил передать ему в безраздельное владение всю долину Мурга, от истока реки до места ее впадения в Рейн.
Но граф Эберштейн ответил ему, что он и без того достаточно могущественен, ибо, обладая всего лишь замком, он держит в нем пленного императора.
Тогда император, видя, что все его предложения отвергнуты, велел графу самому назначить выкуп и заявил, что выкуп этот, каким бы он ни был, будет выплачен.
Граф Эберштейн тотчас же отшвырнул в сторону шлем и меч и опустился перед императором на колено.
— Государь, — сказал ему он, — я прошу у вас, но не в качестве выкупа, а как великую милость, нечто более ценное, чем все золото мира и все земли империи. Я прошу руки принцессы Гедвиги.
Император на мгновение задумался, но, рассудив, что ему никогда не найти для своей сестры более храброго и более бескорыстного рыцаря, чем граф фон Эберштейн, сказал так:
— Встаньте, брат мой, и приезжайте в Шпейер, когда вам будет угодно, дабы напомнить мне о слове, которое я вам даю, и в тот день, когда вы приедете, вас будет ожидать выкуп.
Через неделю граф фон Эберштейн вновь открывал бал с принцессой Гедвигой, но на этот раз на ухо ей нашептывал он, а поскольку невеста владела собой хуже, чем жених, то, как записано в хрониках, видя, как она заливается краской, нетрудно было догадаться, что именно он ей говорил.
Один из потомков графа фон Эберштейна и принцессы Гедвиги, преследуемый графом Эберхардом фон Вюртембергом, прыгнул вместе с лошадью со скалы, на которой стоит замок, то есть с высоты в семьдесят футов, лишь бы не попасть в руки к врагу, но чудесным образом остался цел и невредим, пересек Мург и скрылся из виду. Еще и сегодня путешественникам показывают то место, откуда он прыгнул, и то место, где он коснулся земли, а пространство, которое он при этом преодолел, называют Графским прыжком.
Поскольку с высоты скалы открывался великолепный вид на долину, мы попросили, чтобы нам принесли туда обед; к несчастью, последняя бутылка рейнвейна из наших запасов, которую мы бережно хранили, ибо она вела свое происхождение из самого Йоханнисберга, покатилась по склону и повторила прыжок графа, но, оказавшись менее удачливой, чем он, разбилась вдребезги.
Около трех часов пополудни мы снова двинулись в путь и спустились из Эберштейна, миновав Штауфенберг; прежде там тоже стоял великолепный замок, от которого еще сохранились кое-какие развалины, но после смерти последнего графа никто не осмеливался там жить, ибо поговаривали, что в нем водятся привидения, и постепенно замок превратился в руины. Вот история, которая породила настолько живучее суеверие, что еще и сегодня после определенного часа обитатели долины Мурга предпочитают сделать крюк в пол-льё, нежели проехать мимо этих развалин.
Петер фон Штауфенберг был последним из графов, носивших это имя, но, хотя он и оказался последним в роду, ничто не предвещало, что род этот должен угаснуть вместе с ним, поскольку это был красивый юноша, полный сил и молодого задора, и один из самых храбрых рыцарей во всем Рейнгау.
Но в ту пору на землях империи все было спокойно, поэтому Петер отложил в сторону шлем и доспехи и, не имея возможности воевать с людьми, повел войну с кабанами и ланями в долине Мурга. И вот как-то вечером, после долгой и изнурительной охоты, утомленный жарой и жаждой, он вспомнил о восхитительном источнике, где ему не раз случалось утолять жажду. А так как источник этот должен был находиться где-то поблизости, он пустил лошадь в галоп и вскоре, услышав журчание воды, спешился, привязал коня к придорожному дереву, а сам вступил в лес.
Не успел он сделать и нескольких шагов, как увидел источник, манящий прохладой еще больше, чем обычно, ибо то был закатный час, когда роса выпадает на землю, а туманная дымка поднимается к небу.
Но на этот раз источник не был, как всегда, безлюден: очаровательная девушка, которой на вид было самое большее лет пятнадцать или шестнадцать, лежала на берегу, окунув свои маленькие ступни в ручеек, подперев рукой голову в венке из кувшинок и меланхолично созерцая течение вод. Увидев ее, Петер фон Штауфенберг остановился, решив, что все это ему почудилось, поскольку ни разу в жизни ему не доводилось видеть ничего подобного.
Но девушка, услышав шум его шагов, подняла глаза и, взяв лежавшую подле нее раковину, казалось, сделанную из серебра и лазури, наполнила ее водой и протянула рыцарю, который, глядя на незнакомку, забыл обо всем на свете: и о жаре, и об усталости, и о жажде. Рыцарь стал пить из раковины, запрокинув голову, а когда он опустил глаза и взглянул туда, где только что находилась девушка, то увидел, что ее там больше нет. На том месте, где она прежде была, трава даже не казалась примятой, а самые хрупкие цветы тянулись вверх, распрямив стебельки, напоенные свежестью и влагой росы; ему лишь почудилось, что легкие волны, появившиеся на поверхности воды, постепенно затихают, словно прекрасная незнакомка целиком погрузилась в источник; когда же рябь на воде улеглась, от присутствия девушки не осталось и следа, и если бы не изумительная раковина из серебра и лазури, оставшаяся в его руках, то рыцарь мог бы подумать, что все это ему пригрезилось.
