Тем временем начали разноситься слухи, что скоро на свете появится еще одно чудо, ибо, судя по тому, что уже было сделано, становилось ясно, каким обещает быть здание, когда его достроят; поэтому сюда началось уже своего рода паломничество из Франции, Германии и

Фландрии. И часто, осмотрев здание, эти паломники изъявляли желание увидеть и архитектора; так что, когда он возвращался из собора домой, нередко его поджидали группы чужеземцев, дабы увидеть человека, которому доставало смелости и гениальности для того, чтобы надеяться, что он сумеет довести до конца подобное начинание. Среди этих паломников попадались и женщины; и случилось так, что одна из них прониклась такой безумной страстью к нашему архитектору, что она сняла дом на улице, которая вела от его дома к собору, и, когда он проходил мимо, по дороге туда или обратно, всегда смотрела на него из окна, улыбаясь и провожая его глазами, пока он не исчезал из виду. Так продолжалось в течение трех недель, как вдруг однажды вечером, когда он возвращался домой, она бросила из окна букет, который упал к его ногам. Архитектор поднял его и, не подозревая ничего плохого, вошел в дом, чтобы отдать цветы кому-то из прислуги; но, по воле случая, никого из слуг там не оказалось, и ему самому пришлось подняться в покои прекрасной незнакомки, которая приняла его в комнате, наполненной самыми сладостными ароматами и тем сумеречным светом, что так опасен для неуверенных в себе сердец. А когда архитектор оказался там, ему уже было неловко тотчас же уйти. И потому он принял приглашение прекрасной паломницы ненадолго присесть подле нее. Однако едва он сделал это, как паломница призналась ему, что она приехала в Кёльн для того, чтобы взглянуть на собор, но вот уже месяц ее удерживает здесь любовь к архитектору; продолжая говорить ему подобные лестные слова, она обвила его шею своей прекрасной рукой и, прижавшись устами к его устам, наградила его тем долгим и жгучим поцелуем, который от губ проникает прямо в сердце. Но скромный архитектор, покраснев, тотчас же поднялся и произнес красноречивую проповедь о необходимости воздержания от искушений плоти, а закончив ее, удалился, несмотря на настояния и слезы паломницы, ибо, как он и говорил, ему не была присуща похоть.

После этих событий прошло примерно полгода; приток любопытных возрастал с каждым днем, потому что теперь и портал, и апсида были полностью закончены; и, хотя одна из башен достигала всего двадцати одного фута в высоту, другая поднялась уже на сто сорок футов, и нетрудно было представить, какой она будет, когда достигнет своей конечной высоты, которая должна была составить пятьсот футов; но чем выше вырастал собор, тем сильнее архитектора изводила мысль о том, что здание так и останется незаконченным, и тем сильнее его мучил страх, что имя его будет забыто и безвестно; и вот, уступая этому страху, он решил сделать из букв собственного имени балюстраду, которая должна была опоясывать площадку одной из башен; таким образом, его имя сразу же станет бросаться в глаза и, пока будет стоять собор, будет жить и его имя. Приняв такое решение, архитектор успокоился и собрался приступить к его осуществлению уже на следующий день.

Но в ту минуту, когда он принял это решение, его вызвал к себе архиепископ, желавший, по его словам, показать зодчему различные реликвии, которые он только что получил; архитектор спустился со своей башни и направился в архиепископство, где он застал монсеньора Конрада в весьма приподнятом настроении, поскольку только что ему из Милана доставили головы трех волхвов — Каспара, Мельхиора и Валтасара, увенчанные драгоценными золотыми коронами, которые были украшены бриллиантами и жемчугом. Архитектор благоговейно преклонил колени перед этими святыми реликвиями, прочел молитву и, поднявшись, горячо поздравил епископа с тем, что он получил такой дорогой и чудесный подарок.

— Все так, — сказал епископ, — но только что я получил от императора Константинополя нечто еще более ценное.

— В самом деле? — спросил архитектор, — Неужели частицу истинного креста, найденного императрицей Еленой?

— Нет-нет, кое-что более ценное.

— Неужели терновый венец, данный в залог императором Бодуэном?

— Нет, еще ценнее.

— Что ж это?

— Проект самого прекрасного из всех когда-либо построенных зданий.

— В самом деле? — спросил архитектор, пренебрежительно усмехаясь.

— Этот проект так же далеко превосходит все остальные планы, как солнце превосходит звезды, ибо все остальные планы — творение ума человеческого, этот же — творение самого Господа, посланное с одним из ангелов царю Соломону.

— Так это проект Иерусалимского храма? — воскликнул архитектор.

— Да.

— Любопытно было бы взглянуть на него.

— Приподними этот занавес, — сказал архиепископ, указывая на стенной ковер, закрывавший раму.

Архитектор с поспешностью подчинился и увидел божественный проект, который он одним взглядом сумел охватить во всех его мельчайших деталях.

— Ну как? — спросил архиепископ. — Что ты скажешь об этом проекте?

— Подумаешь, — промолвил архитектор, презрительно вытянув губы, — мой проект лучше.

В тот же миг в ушах архитектора прогремели раскаты дьявольского смеха: он узнал смех Сатаны; устояв перед шестью другими смертными грехами, архитектор впал в грех гордыни.

Он стремглав бросился в церковь святого Гереона, надеясь застать там отца Клемента; но, увы, отец Клемент предыдущей ночью скончался от апоплексического удара. В ту минуту, когда зодчему сообщили эту новость, в его ушах снова прогремели раскаты так уже напугавшего его сатанинского смеха и дрожь прошла по всему его телу, до самого сердца, заставив его похолодеть.

Однако архитектор призвал все свое самообладание, и поскольку никакая физическая боль его не мучила, он мало-помалу воспрянул духом и решил вернуться в собор, надеясь, что восторг, который он всякий раз испытывал перед лицом своего творения, изгонит остатки страха, затаившегося в глубине его сердца.

Зодчий постарался скрыться внутри собора, но скоро почувствовал, что ему не хватает воздуха и он задыхается там, как в могиле; тогда он поднялся по лестнице на площадку. Выйдя на нее, он начал взбираться по лесам и добрался до приставной лестницы, которая вела на вершину башни. Эта вершина башни была самой высокой точкой здания, и оттуда архитектор обычно обозревал весь строящийся ансамбль.

Ничто, казалось, не изменилось: все были заняты своим делом и усердно трудились; наконец, прозвучал сигнал, извещавший о конце рабочего дня, поскольку уже начинало темнеть. Архитектор слышал, как расходятся, напевая, строители, довольные тем, что они успели сделать в течение дня. И он остался один, как это обычно бывало, ибо, как мы уже говорили, он всегда уходил последним.

Величественно, как подобает королю, опускалось солнце, освещая теперь лишь самые высокие крыши. Вскоре и город, и река оказались полностью погружены во мрак; но какое-то время вершина башни, построенной пока лишь на треть, еще оставалась освещенной, и архитектор, купаясь в лучах заходящего солнца, с гордостью думал о том, что, когда башня достигнет полной своей высоты, она будет похожа на светящийся в ночи маяк. Наконец, солнце медленно покинуло каменную громаду, и архитектор подумал, что ему пора спускаться.

Но тщетно искал он приставную лестницу: она исчезла.

Впрочем, в этом не было ничего необычного: кто-то из рабочих, полагая, что архитектор уже ушел, мог убрать лестницу; однако в тех обстоятельствах, в каких архитектор оказался, он начал испытывать беспокойство. Во-первых, он, по своей привычке, почти ничего не съел за завтраком, а поскольку архиепископ вызвал его к себе около двух часов пополудни, то он совершенно забыл и об обеде. И теперь его начал обуревать голод; к тому же стоял октябрь и по ночам становилось прохладно; архитектор пытался тем или иным способом спуститься с башни, но, несмотря на всю свою ловкость, так и не сумел это сделать. И тогда он стал звать на помощь, но, поскольку перед тем как прибегнуть к этому средству он потерял больше часа на бесполезные попытки спуститься самостоятельно, улицы уже опустели, а голос его, хотя зодчий сам того и не осознавал, был полон такого отчаяния, что редкие запоздалые прохожие пугались этих странных ночных криков и, вместо того чтобы остановиться и поспешить ему на выручку, ускоряли шаги.