Слезы признательности хлынули из глаз Готлиба, почувствовавшего, что ноги изменяют ему, и, несомненно от избытка волнений, без чувств рухнул на землю.

* * *

Когда Готлиб пришел в себя, он обнаружил, что лежит с дорожным мешком под головой на мягкой траве живописного склона холма.

Он открыл глаза и с изумлением огляделся.

— Господи Боже мой! — воскликнул он. — Не сон ли это и не нахожусь ли я все еще во власти демона?!

Но, поскольку сомнения не оставили Готлиба, подул легкий ветерок и подбросил к его ногам листок бумаги.

Он поднял его, пробежал глазами и радостно вскричал.

Это был договор, заключенный им с незнакомцем.

На написанных строчках стояли две перекрещивающиеся линии, а подпись Готлиба была зачеркнута.

Рыдая от счастья, он преклонил колена, чтобы возблагодарить Господа за свое спасение.

— И тебе также, добрый старый угольщик, — добавил он, — тысяча благодарностей за твою помощь; как я смогу когда-нибудь доказать тебе свою признательность?

И тогда из леса раздался звучный голос, подобный удару грома:

— Держи свое слово, не играй больше ни в какие игры!

И Готлиб не только не играл больше, но даже не стремился щеголять своей одеждой или чудесами ловкости из числа тех, какими тешат свою гордыню; напротив, в нем все больше и больше стали проявляться скромность и набожность, а поскольку он сохранил все свое умение токаря, каждый хозяин был рад иметь такого работника в своей мастерской.

Все, кому Готлиб рассказывал историю своего чудесного спасения, сходились на том, что старый угольщик был не кто иной, как его небесный покровитель святой Петр, который, помогая грешникам, старался изгладить из памяти людей, что он сам в бытность свою человеком и апостолом проявил слабость, трижды отрекшись от нашего Спасителя.

ЮНОСТЬ ПЬЕРО

Дорогие мои дети!

Если ваши родители непременно захотят прочесть эту сказку, скажите им, что она написана для вас, а не для них и что сказки для них — это "Королева Марго", "Лмори", "Три мушкетера", "Графиня де Монсоро", "Монте-Крис то", "Графиня де Шарни", "Консьянс" и "Лшборнский пастор".

Если вы непременно захотите узнать (ведь в вашем возрасте все так любопытны!), кем написана эта сказка, мы скажем вам, что ее автор — некто Арамис, любезный и элегантный аббат, который прежде был мушкетером.

Если вы захотите познакомиться с историей Арамиса, мы скажем вам, что вы еще слишком маленькие, чтобы читать ее.

Если, наконец, вы спросите нас, для кого Арамис написал эту сказку, мы ответим вам: для детей госпожи де Лонгвиль — красивых маленьких принцев, потомков знаменитого Дюнуа, о ком вы, возможно, слышали, и написал он ее во времена одной великой смуты (да избавит нас Бог от подобного!), которую называют Фрондой.

Ну а теперь, дорогие дети, пусть Арамис развлечет вас написанной им сказкой, так же как он развлекал ваших отцов и матерей своими похождениями, когда вместе с тремя своими верными друзьями — Атосом, Портосом и дАртаньяном — вступал в заговоры, влюблялся и сражался.

Алекс. Дюма.

I

УЖИН В ДОМЕ ДРОВОСЕКА

Жили-были, мои дорогие дети, в одном из уголков Богемии старый дровосек и его жена. Обитали они в жалкой хижине, в самой чаще леса.

Все их богатство состояло лишь в том, что Господь Бог дает беднякам: в любви к труду и в паре крепких рук, чтобы трудиться.

Каждый день с рассвета до заката далеко по лесу разносились удары топора и вторившие им веселые песни: это работал старик-дровосек.

С наступлением темноты он взваливал на спину нарубленные за день дрова и возвращался домой, где у яркого искрящегося огня его ждала добрая хозяйка, которая улыбалась ему сквозь пар, исходящий от котелка с ужином, и сердце старика наполнялось радостью.

Так жили они уже многие годы, но вот однажды вечером дровосек не вернулся домой в обычный час.

Было это в декабре; земля и лес покрылись снегом, и северный ветер, срывая его с деревьев, уносил с собой длинные белые полосы, которые поблескивали, исчезая в темноте. Можно было подумать, дети мои, что это, как бывает в ваших любимых сказках, огромные белые призраки несутся по воздуху на свое полночное свидание.

Старая Маргарита (так звали жену дровосека), как вы прекрасно понимаете, была сильно встревожена.

Она без конца выходила на порог хижины, вслушиваясь в шум леса и вглядываясь в темноту; но она не слышала ничего, кроме ветра, бушевавшего среди деревьев, и не видела ничего, кроме белого снега, засыпавшего все тропинки.

И тогда она возвращалась к очагу и падала на скамью, а на сердце у нее было так тяжело, что из глаз ее лились слезы.

При виде ее печали все сделалось печальным в хижине дровосека; огонь, обычно так весело искрившийся в очаге, мало-помалу угасал под золой, а старый чугунный котелок, еще недавно грохотавший, теперь лишь всхлипывал, еле-еле кипя.

Так прошло два долгих часа, и вдруг в нескольких шагах от хижины послышался припев веселой песни. Маргарита встрепенулась, ибо именно так всегда давал знать о своем возвращении домой ее муж, бросилась к двери и подоспела вовремя, чтобы упасть прямо в его объятия.

— Добрый вечер, моя славная Маргарита, добрый вечер, — промолвил дровосек. — Я немного припозднился, но ты будешь очень довольна, когда увидишь мою находку.

С этими словами он на глазах у застывшей в изумлении жены поставил перед ней на стол красивую ивовую колыбельку, в которой лежал маленький ребенок — такой миленький и такой крошечный, что на душе становилось хорошо от одного взгляда на него.

Малыш был одет в длинную белую рубашонку, свисавшие рукава которой напоминали сложенные крылья голубки. Короткие штанишки из той же белой ткани, что и рубашонка, оставляли открытыми прелестные маленькие ножки, обутые в башмачки с бантами и с красными каблучками. Его шейку обвивал круглый присборенный воротник из тончайшего батиста, а на головке у него была хорошенькая шапочка из белого фетра, очень мило надвинутая на ушко.

Дровосек в жизни не видел такого очаровательного малыша, а старую Маргариту больше всего поразил цвет его лица: такой белый, будто крошечная головка ребенка была изваяна из алебастра.

— Клянусь святым Януарием! — воскликнула добрая женщина, всплеснув руками. — До чего же он бледный!

— В этом нет ничего удивительного, — произнес дровосек. — Он, наверное, больше недели пролежал под снегом до того, как я его нашел.

— Пресвятая Дева! Неделю под снегом! А ты мне об этом сразу не сказал! Бедный малыш совсем замерз!

И, не говоря больше ни слова, старушка схватила колыбельку, поставила ее рядом с очагом и подбросила в огонь целую вязанку хвороста.

Котелок, будто только этого и ждавший, начал вдруг кипеть и пениться с таким шумом, что ребенок, привлеченный запахом пищи, внезапно проснулся: он приподнялся, несколько раз втянул в себя воздух, живо облизнул губы острым язычком, а затем, к великому удивлению старика и старухи, которые не могли поверить собственным глазам, с радостным криком выпрыгнул из колыбели.

Он сразу догадался, дорогие мои дети, что у наших бедняков готовится ужин!

Подлететь к котелку, запустить в него до самого дна большую деревянную ложку, вытащить ее и поднести, полную кипящей похлебки, ко рту — оказалось для него делом одной секунды. Но не тут-то было! Едва он дотронулся губами до ложки, как сразу же бросил ее на пол и запрыгал по комнате, гримасничая так забавно и в то же время так жалобно, что дровосек и его жена пришли в сильное замешательство, не зная, что им следует делать — то ли смеяться, то ли плакать.

Наш лакомка ужасно обжегся.

Одно лишь успокаивало добрых стариков: было ясно, что малыш определенно не замерз, хотя и оставался белым как снег.