На сей раз Бальзамо успел позвонить. Филипп попытался ему помешать. Бальзамо раскрыл ящик черного дерева, стоявший на круглом столике, достал оттуда двуствольный пистолет и взвел курок.

— Ну что же, лучше так! — вскричал Филипп. — Убейте меня!

— Зачем мне вас убивать?

— А зачем вы меня обесчестили?

Молодой человек проговорил это так искренне, что Бальзамо взглянул на него мягче и спросил:

— Неужели вы говорите это от чистого сердца?

— И вы сомневаетесь? Вы не верите слову дворянина?

— Ну, тогда мне остается предположить, — продолжал Бальзамо, — что мадемуазель де Таверне в одиночку задумала это недостойное дело и подтолкнула к этому вас… И потому я готов удовлетворить ваше любопытство. Даю вам слово чести, что мое поведение по отношению к вашей сестре в ту трагическую ночь тридцать первого мая было безупречным. Ни суд чести, ни людской суд, ни божественное правосудие не могли бы обнаружить в моем поведении ничего предосудительного. Вы мне верите?

— Сударь!.. — в изумлении пролепетал молодой человек.

— Вы знаете, что я не страшусь дуэли, это видно по моим глазам, ведь правда? Ну, а что касается моей слабости, на этот счет не стоит ошибаться: эта слабость — чисто внешняя. Я бледен, это верно; однако в моих руках еще есть сила. Хотите в этом убедиться? Пожалуйста…

Бальзамо одной рукой приподнял без всяких усилий огромную бронзовую вазу, стоявшую на подставке работы Буля.

— Ну что же, сударь, я готов поверить тому, что вы рассказали о событиях тридцать первого мая. Однако вы прибегаете к уловке, пытаясь ввести меня в заблуждение тем, что ручаетесь только за тот день. Позже ведь вы тоже встречались с моей сестрой.

Бальзамо запнулся.

— Это правда, — признал он наконец, — я виделся с ней.

Едва прояснившись, его лицо вновь омрачилось.

— Вот видите! — вскричал Филипп.

— Что особенного в том, что я виделся с вашей сестрой? Что это доказывает?

— А то, что вы необъяснимым образом заставили ее заснуть, как это трижды случалось с ней при вашем приближении; вы воспользовались ее бесчувственным состоянием и совершили преступление.

— Я вас спрашиваю еще раз: кто вам это сказал? — вскричал Бальзамо.

— Сестра!

— Как она может это знать, если она спала?

— A-а, так вы признаете, что она спала?

— Скажу больше: я готов признать, что сам ее усыпил.

— Усыпили?

— Да.

— С какой же целью вы сделали это, если не для того, чтобы обесчестить ее?

— С какой целью?.. Увы!.. — проговорил Бальзамо, роняя голову на грудь.

— Говорите же, говорите!

— Я хотел узнать с ее помощью одну тайну, которая была мне дороже жизни.

— Все это ваши хитрости, уловки!

— А что, именно в тот вечер ваша сестра… — спросил Бальзамо, словно отвечая своим мыслям и не обращая внимания на оскорбительные вопросы Филиппа.

— …была обесчещена? Да, граф.

— Обесчещена?

— Моя сестра ждет ребенка.

Бальзамо вскрикнул.

— Верно, верно, верно! — подтвердил он. — Теперь я припоминаю, что ускакал тогда, забыв ее разбудить.

— Вы признаётесь! Признаётесь! — вскричал Филипп.

— Да. А какой-то мерзавец в ту ночь — ужасную для всех нас! — воспользовался, должно быть, ее сном.

— Вам угодно посмеяться надо мной?

— Нет, я пытаюсь убедить вас в своей невиновности.

— Это будет непросто.

— Где сейчас ваша сестра?

— Там же, где вы ее тогда нашли.

— В Трианоне?

— Да.

— Я еду в Трианон вместе с вами, сударь.

Филипп замер от удивления.

— Я совершил оплошность, — продолжал Бальзамо, — но я не причастен к совершенному преступлению; я оставил бедную девочку погруженной в магнетический сон. Так вот, во искупление моей ошибки, вполне простительной, я помогу вам узнать имя виновного.

— Кто? Кто он?

— Этого я пока и сам не знаю, — отвечал Бальзамо.

— Кто же тогда знает?

— Ваша сестра.

— Но она отказалась назвать его мне.

— Вполне возможно. А мне скажет!

— Моя сестра?

— Если бы ваша сестра назвала имя преступника, вы бы ей поверили?

— Да, потому что моя сестра — ангел чистоты.

Бальзамо позвонил.

— Фриц! Карету! — приказал он явившемуся на звонок немцу.

Филипп метался как безумный взад и вперед по гостиной.

— Имя виновного!.. — бормотал он. — Вы обещаете, что я узнаю имя виновного?

— Сударь! Ваша шпага сломалась во время столкновения с Фрицем, — заметил Бальзамо. — Позвольте мне предложить вам взамен другую.

Он взял с кресла великолепную шпагу с золоченым эфесом и прикрепил ее к поясу Филиппа.

— А как же вы? — спросил молодой человек.

— Мне оружие не понадобится, — отвечал Бальзамо. — Моя защита — в Трианоне, а защитником будете вы, как только ваша сестра заговорит.

Спустя четверть часа они сели в карету, запряженную парой отличных лошадей, Фриц пустил их в галоп, и они поскакали по версальской дороге.

CXLVII

ПО ПУТИ В ТРИАНОН

Все эти поездки и объяснения заняли значительное время. Вот почему было уже около двух часов ночи, когда Бальзамо и Филипп покинули особняк на улице Сен-Клод.

До Версаля они ехали час с четвертью, еще десять минут ушло на то, чтобы добраться от Версаля до Трианона; таким образом, лишь в половине четвертого они оказались у цели.

Когда их путешествие подходило к концу, над полными утренней свежести лесами и холмами Севра уже занималась заря. Казалось, чья-то невидимая рука поднимала прямо у них на глазах тонкую вуаль. В Вильд-Авре и чуть дальше, в Бюке, пруды словно вспыхивали один за другим: в них, как в огромных зеркалах, отражался начинавший алеть небосвод.

Наконец вдалеке показались колоннады и крыши Версаля, горевшие в лучах еще невидимого солнца.

Время от времени то одно, то другое оконное стекло, отражавшее первые лучи, вспыхивало и словно насквозь пронизывало своим светом утреннюю сиреневую дымку.

Когда карета оказалась в конце аллеи, ведущей из Версаля в Трианон, Филипп приказал остановиться и обратился к своему спутнику, за всю дорогу не проронившему ни слова:

— Граф! Боюсь, что нам придется некоторое время подождать. Ворота Трианона открываются около пяти часов утра; если мы нарушим обычай и постучимся раньше этого времени, наше поведение может вызвать подозрение у смотрителей и гвардейцев.

Бальзамо ничего не отвечал — он лишь кивнул головой в знак согласия.

— Кроме того, — продолжал Филипп, — я успею за это время изложить вам некоторые соображения, появившиеся у меня дорогой.

Бальзамо поднял на Филиппа полный тоски и безразличия взгляд.

— Как вам будет угодно, сударь, — отвечал он. — Говорите, я вас слушаю.

— Вы сказали, — продолжал Филипп, — что в ту ночь, тридцать первого мая, вы доставили мою сестру к маркизе де Саверни?

— Вы имели случай сами в этом убедиться, — заметил Бальзамо, — ведь вы тогда же нанесли этой даме визит, чтобы поблагодарить ее за оказанное вашей сестре гостеприимство.

— Да, и вы прибавили, что так как один из королевских конюхов сопровождал вас от особняка маркизы до нашего дома, то есть на улицу Кок-Эрон, то не оставались с ней ни минуты наедине. Я поверил вам на слово…

— И правильно сделали.

— Однако, вернувшись мысленно к недавним событиям, я был вынужден признать, что месяц назад в Трианоне вы вошли в комнату моей сестры, чтобы поговорить; это было в ту самую ночь, когда вы каким-то образом проскользнули в сад.

— Я никогда не был в Трианоне в комнате вашей сестры, сударь.

— Выслушайте же меня!.. Видите ли, прежде чем пойти к Андре, мы должны все себе уяснить.

— Уясняйте, господин шевалье, я ничего не имею против, для этого мы и приехали.

— Подумайте хорошенько, прежде чем ответить на мой вопрос; то, что я вам сейчас скажу, я слышал из уст своей сестры. Так вот, в тот вечер моя сестра рано легла в постель. Значит, вы застали ее в постели?