Опытный анатом ощупал кости, внимательно исследовал грудную клетку.
— Внутренних повреждений нет, — сказал он. — Кто же вас так стиснул в объятиях?
— Смерть, — отвечал Жильбер.
Руссо удивленно взглянул на молодого человека.
— Да, дитя мое, вы изрядно помяты. Укрепляющие средства, свежий воздух, покой — и все пройдет.
— Только не покой… Этого я не могу себе позволить, — глядя на Руссо, проговорил Жильбер.
— Что он хочет этим сказать? — спросил г-н де Жюсьё.
— Жильбер — настоящий труженик, дорогой мой, — отвечал Руссо.
— Понимаю. Но в ближайшие дни ему работать нельзя.
— Я должен работать каждый день, потому что нужно на что-то жить, — заметил Жильбер.
— Вы не будете много есть, а лекарство обойдется вам недорого.
— Как бы дешево это ни стоило, я не приму милостыни, — возразил Жильбер.
— Вы сумасшедший, — возмутился Руссо, — это уж чересчур! Я вам говорю, что вы будете вести себя так, как скажет этот господин, потому что он будет вашим доктором вопреки вашему желанию. Поверите ли, — продолжал он, обращаясь к г-ну де Жюсьё, — он умолял меня не приглашать врача!
— Почему?
— Да потому, что мне это стоило бы денег, а он слишком горд.
— Как бы ни был горд человек, он не может сделать больше того, что в его силах… — возразил г-н де Жюсьё, с большим любопытством разглядывая тонкие, выразительные черты лица Жильбера. — Всему, даже гордости, существуют разумные пределы. Неужели вы считаете себя способным работать? Ведь вы даже не смогли добраться до этого оконца!
— Вы правы, — прошептал Жильбер, — я слаб, да, я знаю.
— Вот и отдохните, в особенности — душой. Вы в гостях у человека, с которым считается весь мир, кроме его гостя.
Руссо был доволен столь изысканной вежливостью важного сеньора и пожал ему руку.
— К тому же, — прибавил г-н де Жюсьё, — вас окружат родительской заботой король и принцы.
— Меня? — вскричал Жильбер.
— Вас, как жертву этого праздничного вечера. Узнав о случившемся, его высочество дофин отложил поездку в Марли. Он остается в Трианоне, чтобы быть ближе к пострадавшим и помогать им.
— В самом деле? — не поверил Руссо.
— Да, дорогой господин философ, сейчас только и разговоров, что о письме дофина господину де Сартину.
— Мне ничего об этом не известно.
— О, это наивно и трогательно! Дофин получает ежемесячную пенсию в две тысячи экю. Утром деньги всё не несут… Принц нервно расхаживал и несколько раз справлялся о казначее. Как только тот принес деньги, принц послал их в Париж господину де Сартину, сопроводив прелестной запиской. Она была мне сейчас же сообщена…
— Вы видели сегодня господина де Сартина? — переспросил Руссо с оттенком беспокойства, вернее — подозрения.
— Да, я только что от него, — отвечал г-н де Жюсьё с некоторым смущением. — Мне нужно было взять у него семена… Так вот, принцесса, — торопливо прибавил он, — остается в Версале ухаживать за больными и ранеными.
— За больными и ранеными?
— Да, ведь не один господин Жильбер пострадал. На сей раз народ лишь частично заплатил за удовольствие: говорят, что среди раненых много знати.
Жильбер слушал с неизъяснимым беспокойством; ему казалось, что имя Андре вот-вот сорвется с губ прославленного натуралиста.
Господин де Жюсьё поднялся.
— Осмотр окончен? — спросил Руссо.
— Да, отныне вашему больному доктор не нужен. Свежий воздух, умеренный физический труд… Прогулки в лесу. Кстати… я совсем забыл…
— Что именно?
— В это воскресенье я собираюсь заниматься ботаникой в лесу Марли. Не хотите ли пойти со мной, прославленный собрат?
— Скажите лучше — ваш недостойный почитатель, — поправил Руссо.
— Вот прекрасный повод прогуляться для нашего раненого… Берите его с собой.
— Так далеко?
— Это в двух шагах отсюда. Кстати, я отправлюсь в Буживаль в своей карете и возьму вас с собой… Мы поднимемся по Дороге Принцессы в Люсьенн, оттуда поедем в Марли. Мы, ботаники, будем делать частые остановки; наш раненый понесет за нами складные стулья… Мы с вами будем собирать травы, а он подышит воздухом.
— Вы так любезны, дорогой друг! — воскликнул Руссо.
— Ах, оставьте! У меня тут свой интерес. Я знаю, что у вас готов большой труд, посвященный мхам, а я в этом направлении двигаюсь на ощупь: вы будете моим проводником.
— О! — воскликнул Руссо, удовлетворение которого прорывалось помимо его воли.
— Там нас будет ждать в тени завтрак среди роскошных цветов… — прибавил ботаник. — Ну как, условились?
— В воскресенье нас ожидает чудесная прогулка. Условились… Мне словно пятнадцать лет: я предвкушаю ожидающее меня удовольствие, — отвечал Руссо, радуясь, как ребенок.
— А вы, дружок, с сегодняшнего дня попробуйте понемножку вставать.
Жильбер пролепетал слова благодарности, но г-н де Жюсьё его не слышал: ботаники оставили Жильбера одного, и он погрузился в свои размышления, но преимущественно в область страхов.
LXXI
ЖИЗНЬ ВОЗВРАЩАЕТСЯ
Руссо полагал, что совершенно успокоил своего больного. Тереза рассказывала всем соседкам, что, по мнению знаменитого доктора г-на де Жюсьё, здоровью Жильбера теперь ничто не угрожало. На самом же деле, в то время, когда все успокоились, Жильбер подвергался жесточайшей опасности из-за своего упрямства и неискоренимой мечтательности.
Руссо не мог быть настолько доверчив, чтобы не таить в глубине души прочно укоренившейся подозрительности, основанной на каком-то философском рассуждении.
Зная, что Жильбер влюблен, и застав его с поличным в то время, как он нарушал предписания врача, Руссо рассудил, что Жильбер способен повторить ошибки, если предоставить ему свободу.
По-отечески заботясь о молодом человеке, Руссо хорошенько запер чердачную дверь на замок, оставив влюбленному возможность in petto[23] лазать в окошко, но не позволив выходить из комнаты.
Нельзя себе представить, до какой степени эта опека, превращавшая его чердак в тюрьму, разгневала Жильбера. Она заставила его задуматься о будущем.
На некоторых людей принуждение оказывает плодотворное влияние!
Все мысли Жильбера отныне занимала Андре. Он мечтал о счастье видеть ее, наблюдать хотя бы издали за ее выздоровлением.
Однако Андре не появлялась у окна павильона. Одна лишь Николь показывалась время от времени с отваром из трав на фарфоровом блюде, да барон де Таверне шагал взад и вперед по садику, сердито сопя, будто пытался прийти в себя, — вот и все, что мог видеть Жильбер, жадно вглядываясь в окна и пытаясь проникнуть сквозь толстые стены.
Впрочем, эти подробности немного его успокаивали, потому что свидетельствовали о болезни, но не о смерти Андре.
"Там, за этой дверью или за этим ставнем, — говорил он себе, — дышит, страдает та, которую я страстно люблю, боготворю; та, при виде которой я начинаю дрожать, задыхаться; та, от которой зависит моя жизнь".
С этими мыслями Жильбер так высовывался из окошка, что любопытная Шон каждую минуту готова была поверить в то, что он собирается выброситься. Жильбер наметанным глазом прикидывал толщину перегородок, паркета и фундамента павильона и выстраивал в голове точный его план: там должна быть комната барона де Таверне, вон там — кладовая и кухня, в той стороне — комната Филиппа, здесь — спальня Николь и, наконец, комната Андре, святая святых, перед дверью которой он готов был отдать жизнь за право провести там на коленях один-единственный день.
Это святилище в представлении Жильбера было большой комнатой в первом этаже, задуманной первоначально как приемная. По мнению Жильбера, из этой комнаты в спальню Николь должна была выходить застекленная дверь.
— Счастливы те, — воскликнул в припадке неистовой зависти безумец, — кто гуляет в саду, куда выходят окна из моей комнаты и с лестницы! Счастливы те, кто равнодушно топчет землю недалеко от павильона! Должно быть, по ночам оттуда слышны стоны и жалобы Андре.
