— Если ты не пойдешь со мной — берегись! — прошептал он.

Бюсси поднес записку к губам и спрятал на груди.

Герцог огляделся. Будь Монсоро тут, кто знает — возможно, V принца и не хватило бы терпения дождаться вечера, чтобы назвать ему имя Бюсси.

Когда месса кончилась, все снова возвратились в Лувр, где их ожидал легкий завтрак: короля — в его покоях, а дворян — в галерее.

Швейцарцы уже выстроились возле ворот Лувра, готовые отправиться в путь.

Крийон с французской гвардией стоял во дворе.

Так же, как герцог Анжуйский не терял из виду Бюсси, Шико не терял из виду короля.

Когда входили в Лувр, Бюсси подошел к герцогу.

— Простите, ваше высочество, — произнес он, отвешивая поклон, — я хотел бы сказать вам два слова.

— Это спешно? — спросил герцог.

— Очень, ваше высочество.

— А ты не мог бы сказать их мне во время шествия? Мы будем идти рядом.

— О, монсеньор, но я решился оставить ваше высочество именно для того, чтобы испросить позволения не сопровождать вас сегодня!

— Почему? — спросил герцог, с трудом скрывая волнение.

— Вашему высочеству известно, что завтра — великий день, ибо он должен положить конец вражде между Анжу и Францией. Я хочу удалиться в мой венсенский домик и весь сегодняшний день провести там в затворничестве.

— Значит, ты не примешь участия в шествии, в котором участвует весь двор, участвует король?

— Нет, ваше высочество. Разумеется, с вашего разрешения.

— И ты не присоединишься ко мне даже в монастыре святой Женевьевы?

— Ваше высочество, я хотел бы иметь весь день свободным.

— Но вдруг мне сегодня понадобятся мои друзья?

— Так как они вам понадобятся лишь для того, чтобы поднять шпагу на короля, у меня есть двойное основание умолять вас об отпуске, — отвечал Бюсси. — Моя шпага связана моим вызовом д’Эпернону.

Еще накануне Монсоро сказал принцу, что он может рассчитывать на Бюсси. Значит, все переменилось со вчерашнего дня, и перемена эта произошла из-за записки, принесенной Одуэном в церковь.

— Итак, — процедил герцог сквозь зубы, — ты покидаешь своего господина и повелителя, Бюсси?

— Ваше высочество, — сказал Бюсси, — у человека, который завтра рискует жизнью в таком жестоком, кровавом, смертельном поединке, каким, ручаюсь, будет наш поединок, — у человека этого нет больше иного господина, чем тот, к кому будет обращена моя последняя исповедь.

— Ты знаешь, что речь идет о моей короне, и ты покидаешь меня?

— Ваше высочество, я достаточно для вас потрудился и достаточно потружусь еще и завтра, не требуйте от меня большего, чем моя жизнь.

— Хорошо, — сказал глухо герцог, — вы свободны, ступайте, господин де Бюсси.

Бюсси, ничуть не обеспокоенный это внезапной холодностью, поклонился принцу, спустился по лестнице и, очутившись за стенами Лувра, быстро зашагал к своему дому.

Герцог кликнул Орильи.

Тот немедленно явился.

— Ну как, ваше высочество? — спросил лютнист.

— Он сам себя приговорил.

— Он не идет с вами?

— Нет.

— Он отправляется на свидание, назначенное в записке? — Да.

— Значит, сегодня вечером?

— Сегодня вечером.

— Господин де Монсоро предупрежден?

— О свидании — да, о том, кого он там увидит, — пока нет.

— Итак, вы решили пожертвовать вашим Бюсси?

— Я решил отомстить, — сказал принц. — Теперь я боюсь только одного.

— Чего же?

— Как бы Монсоро не доверился только своей силе и ловкости и как бы Бюсси от него не ускользнул.

— Пусть ваше высочество не беспокоится.

— Почему?

— Господин де Бюсси приговорен окончательно?

— Да, клянусь смертью Христовой! Он взялся меня опекать, лишил воли, навязал мне свою… завладел той, кого я полюбил! Это не человек, а лев, и я не столько его господин, сколько просто сторож при нем. Да, да, Орильи, он приговорен окончательно, без права на помилование.

— Что ж, в таком случае, как я уже сказал, пусть ваше высочество не беспокоится: если Бюсси ускользнет от Монсоро, он не спасется от другого.

— Этот другой — господин д’Эпернон.

— Д’Эпернон! Д’Эпернон, который должен завтра драться с ним?

— Да, ваше высочество.

— Расскажите мне все.

Орильи начал было рассказывать, но тут принца позвали. Король уже сидел за столом и удивлялся, что не видит герцога Анжуйского, или, вернее говоря, Шико обратил его внимание на отсутствие принца, и король потребовал позвать брата.

— Ты расскажешь мне все во время шествия, — решил герцог.

И он пошел за посланцем короля.

А теперь, так как мы, будучи заняты более важным героем, не располагаем временем, чтобы последовать за герцогом и Орильи по улицам Парижа, мы расскажем нашим читателям, что произошло между д’Эперноном и лютнистом.

Ранним утром д’Эпернон явился в Анжуйский дворец и сказал, что хочет поговорить с Орильи. Он давно уже был знаком с музыкантом. Последний учил его игре на лютне, и ученик с учителем много раз встречались, чтобы попиликать на виоле или на скрипке, как это было в моде в те времена не только в Испании, но и во Франции.

Вследствие этого двух музыкантов связывала нежная, хотя и умеренная этикетом дружба. А кроме того, д’Эпернон, хитрый гасконец, подбирался к хозяевам через их слуг, и мало было у герцога Анжуйского таких тайн, о которых миньон не был бы осведомлен своим другом Орильи.

Добавим к этому, что он, как ловкий дипломат, подслуживался одновременно и к королю, и к герцогу, переметываясь от одного к другому из страха нажить себе врага в короле будущем и из желания сохранить благоволение короля царствующего.

Целью его последнего визита к Орильи было побеседовать о предстоящем поединке.

А поединок с Бюсси не переставал тревожить королевского любимца. Храбрость никогда не относилась к главным чертам характера д’Эпернона, а для того чтобы хладнокровно принять мысль о поединке с Бюсси, надо было обладать более чем храбростью — надо было обладать бесстрашием. Драться с Бюсси означало встать лицом к лицу с верной смертью. Некоторые осмелились на это, но были повержены в бою на землю, да так с нее и не встали.

Стоило только д’Эпернону заикнуться музыканту о занимавшем его деле, как Орильи, знавший о тайной ненависти своего господина к Бюсси, тут же стал поддакивать своему ученику и усиленно жалеть его. Он сообщил, что уже неделю господин де Бюсси упражняется в фехтовании, по два часа каждое утро, с горнистом из гвардии, самым коварным клинком, когда-либо известным в Париже, своего рода артистом в деле фехтования, который, будучи путешественником и философом, заимствовал у итальянцев их осторожность и осмотрительность, у испанцев — ловкие, блестящие финты, у немцев — железную хватку пальцев на рукоятке и искусство контрударов и, наконец, у диких поляков, которых тогда называли сарматами, — их вольты, их прыжки, их внезапные расслабления и бой грудь с грудью. Во время этого длинного перечисления преимуществ противника д’Эпернон сгрыз от страха весь кармин со своих крашеных ногтей.

— Вот как! Ну, тогда мне конец, — сказал он, смеясь и бледнея разом.

— Еще бы, черт возьми! — ответил Орильи.

— Но это же бессмысленно, — воскликнул д’Эпернон, — выходить на поединок с человеком, который, вне всяких сомнений, должен тебя убить! Все равно что бросать кости с игроком, который уверен, что он каждый раз выбросит дубль-шесть.

— Надо было думать об этом, прежде чем принимать вызов, сударь.

— Чума меня побери! — воскликнул д’Эпернон. — Как-нибудь выпутаюсь. Недаром же я гасконец. Безумец тот, кто добровольно уходит из жизни, и особенно в двадцать пять лет. По крайней мере, так полагаю я, черт побери! И весьма разумно полагаю. Постой!..

— Я слушаю.

— Ты говоришь, господин де Бюсси уверен, что убьет меня?

— Ни минуты не сомневаюсь.

— Тогда это уже не дуэль, если он уверен, это — убийство.

— Ив самом деле!

— А коли это убийство, то какого черта?

— Ну?