Секира Танги Дюшателя нанесла удар по феодальной монархии Капетингов; она ниспровергла самую могучую опору этого грандиозного здания — ту, что поддерживала его свод: в какую-то минуту здание зашаталось, и можно было подумать, что оно вот-вот рухнет. Но были еще герцоги Бретонские, графы д’Арманьяки, герцоги Лотарингские и короли Анжуйские, которые подпирали его. Вместо ненадежного союзника в лице отца дофин приобрел открытого врага в сыне: союз графа де Шароле с англичанами подвел Францию к краю пропасти, но переход французского престола к герцогу Бургундскому в случае уступки англичанам Нормандии и Гиени наверняка ввергнул бы Францию в эту пропасть.

Что касается Танки Дюшателя, то это был один из тех людей, наделенных умом и сердцем, решимостью и мужеством, которым история воздвигает памятники. В своей преданности правящей династии он дошел до убийства: сама доблесть этого человека привела его к преступлению. Он стал убийцей и всю ответственность принял на себя. Такие поступки не подлежат человеческому суду — их судит Бог, оправданием им служит их результат. Простой рыцарь, Танги Дюшатель дважды вмешался в судьбу государства, когда она уже была почти решена, и дважды изменил ее полностью: в ту ночь, коща он увез дофина из дворца Сен-Поль, он спас монархию; в тот день, коща он поразил герцога Бургундского, он сделал больше — спас Францию.

Напоминаем еще раз, что в наших кратких описаниях царствований, эпох и событий мы излагаем свое сугубо личное мнение и вовсе не стремимся снискать себе сторонников, равно как и не надеемся, что наше мнение станет всеобщим.

ГЛАВА XXVII

Мы уже сказали, что, удостоверившись в смерти герцога Бургундского, де Жиак сразу же покинул мост.

Было семь часов вечера, темнело, близилась ночь. Де Жиак отвязал лошадь, оставленную им на мельнице, о которой мы упоминали, и один направился в Брэ-сюр-Сен. Хотя холод становился все чувствительнее и мрак сгущался с каждой минутой, всадник ехал шагом. Де Жиаком владели мрачные мысли; кровавая роса не освежила его чела; со смертью герцога его желание отомстить осуществилось лишь наполовину, и политическая драма, в которой он сыграл столь деятельную роль, закончившись для всех остальных, для него одного имела двоякую развязку.

В половине девятого вечера де Жиак прибыл в Брэ-сюр-Сен. Вместо того чтобы ехать по улицам селения, он обогнул его, привязал лошадь к садовой ограде, отворил калитку и, войдя в дом, ощупью поднялся по узкой винтовой лестнице во второй этаж. Ступив на последнюю ступеньку, он через полуоткрытую дверь увидел свет в комнате жены. Де Жиак шагнул к порогу. Красавица Катрин сидела одна, облокотившись на маленький резной столик с фруктами, перед ней стоял стакан с остатками вина: видимо, она прервала свой легкий ужин и погрузилась в мечтания, свойственные юному женскому сердцу, видеть которые сладостно тому, кто служит их предметом, и мучительно, если сама очевидность подсказывает: “Не ты их причина, она думает не о тебе”.

Де Жиак не мог больше выносить этого зрелища. Он с силой толкнул дверь; Катрин вскрикнула и вскочила, словно подброшенная невидимой рукой.

— Ах, это вы? — сказала она и, мгновенно подавив страх, заставила себя радостно улыбнуться.

Де Жиак с грустью смотрел на это прелестное лицо, которое лишь минуту назад самозабвенно отвечало на голос сердца, а теперь расчетливо подчинилось желанию разума. Он покачал головой и молча сел возле жены. Никогда, впрочем, он не видел ее столь прекрасной. Она протянула ему изящную, в кольцах, белую руку, до локтя терявшуюся в широких рукавах, подбитых мехом. Де Жиак взял эту руку, внимательно на нее поглядел и повернул камень на одном из колец: это был тот самый камень, отпечаток которого он видел на письме, адресованном герцогу. Он узнал звезду в облачном небе и надпись под нею.

— “Та же”, — прочитал он и тихо произнес: — Этот девиз не солжет.

Между тем Катрин встревожило столь пристальное внимание к ее перстню. Она постаралась отвлечь мужа и провела свободной рукой по его лбу: лоб де Жиака пылал, хоть он и был бледен.

— Вы утомлены, — сказала Катрин. — Вам надо чего-нибудь поесть. Хотите, я прикажу?.. — И, кивнув на фрукты, она с улыбкой продолжала: — Для проголодавшегося рыцаря это слишком скудно, не так ли?

Тут она встала и взяла маленький серебряный свисток, чтобы позвать служанку, но не успела поднести его к губам, как супруг остановил ее руку.

— Благодарю вас, сударыня, не надо. Довольно и того, что здесь есть. Подайте мне только стакан.

Катрин сама пошла за стаканом. Тем временем де Жиак быстро вынул из-за пазухи маленький флакон и вылил его содержимое в стакан, стоявший на столе. Катрин, вернувшись, ничего не заметила.

— Вот, сударь, — сказала она, наливая мужу вино, — выпейте за мое здоровье.

Де Жиак пригубил вино, как бы подчиняясь ее просьбе.

— А вы что, не желаете закончить свой ужин? — спросил он.

— Нет, я сыта.

Де Жиак нахмурился и взглянул на стакан Катрин.

— Однако вы, по крайней мере, не откажетесь ответить на мой тост, как я ответил на ваш, — продолжал он, поднося жене стакан с ядом.

— Каков же ваш тост? — спросила Катрин, подняв стакан.

— За герцога Бургундского! — ответил де Жиак.

Ничего не подозревая, Катрин с улыбкой склонила голову, поднесла напиток к губам и выпила его почти до дна. Де Жиак следил за нею каким-то дьявольским взглядом. Коща она отняла стакан от губ, он расхохотался. Его странный смех привел Катрин в трепет; она удивленно взглянула на мужа.

— Да-да, — сказал де Жиак, как бы отвечая на ее немой вопрос. — Вы так торопились, что я не успел даже закончить свой тост.

— Что же вы намеревались сказать? — продолжала Катрин с чувством смутного страха. — Вы не договорили или я не расслышала? За герцога Бургундского?

— Верно, сударыня. Но я хочу прибавить: и да будет Господь милосерднее к душе его, чем были люди к его телу.

— Что вы говорите?! — вскричала Катрин, внезапно побледнев, и так и осталась стоять с приоткрытым ртом и невидящим взглядом. — Что вы говорите?! — повторила она более настойчиво. При этом стакан выскользнул из ее онемевших пальцев и разбился вдребезги.

— Я говорю, — отвечал ей де Жиак, — что два часа назад герцог Бургундский был убит на мосту в Монтеро.

Катрин испустила страшный крик и упала в кресло.

— О, это неправда, это неправда… — твердила она в отчаянии.

— Сущая правда, — холодно молвил де Жиак.

— Кто вам об этом сказал?..

— Я сам видел.

— Вы?..

— Я видел умирающего герцога у своих ног, слышите? Я видел, как он извивался в агонии, видел, как кровь его сочилась из пяти ран, как он умирал без утешающих слов священника. У меня на глазах он испустил последний вздох, и я нагнулся к нему, чтобы этот вздох услышать.

— О, и вы его не защитили!.. Вы не заслонили его своим телом!.. Вы не спасли его!..

— Вашего любовника, сударыня, не так ли? — прервал ее де Жиак страшным голосом, глядя ей прямо в лицо.

Катрин вскрикнула и, не в силах выдержать свирепого взгляда мужа, закрыла лицо руками.

— Однако неужели вы ни о чем не догадываетесь? — продолжал де Жиак. — Это что, глупость или бесстыдство, сударыня? Значит, вы не догадываетесь, что ваше письмо к нему, которое вы запечатали той самой печатью, что носите вот на этом пальце, — он оторвал ее руку от лица, — письмо, в котором вы, нарушив супружескую верность, назначили ему свидание, попало в мои руки? Что я следил за герцогом, что в ту ночь, — де Жиак бросил взгляд на свою правую руку, — ночь блаженства для вас и адских мучений для меня, я продал свою душу дьяволу? Вы не догадываетесь, что, когда он вошел в замок Крей, я был уже там и, коща, обнявшись, вы проходили по темной галерее, я вас видел, я находился рядом, почти касался вас? О, вы, стало быть, ни о чем не догадываетесь? Значит, надо вам все рассказать?..

В ужасе Катрин упала на колени, умоляя:

— Пощадите!.. Пощадите!..

— Вы притворно скрывали свой стыд, а я — мщение, — продолжал де Жиак, скрестив на груди руки. — А теперь скажите: кто из нас более преуспел в притворстве — вы или я?.. О, этот герцог, этот высокомерный вассал, этот самодержавный принц, в своих обширных владениях на трех языках именовавшийся герцогом Бургундским, графом Фландрским и Артуа, паладином Малинским и Саленским, одного слова которого было довольно, чтобы в шести его провинциях собрать пятьдесят тысяч воинов, он, этот принц, этот герцог, этот паладин, мнил себя достаточно сильным и могущественным, чтобы нанести мне оскорбление, — мне, Пьеру де Жилку, простому рыцарю! И он нанес его, безумец!.. Ну что ж! Я молчал, я не строчил указов, не сзывал моих воинов, моих вассалов, щитоносцев и пажей, нет. я вынашивал месть глубоко в груди и позволил ей грызть мое сердце… А потом, когда пробил час, я схватил врага моею за руку, как беспомощного ребенка, я привел его к Танги Дюшателю и сказал: “Рази, Танги!”’ И теперь, — де Жиак зловеще расхохотался, — теперь этот человек, державший под своей пятою столько провинций, что ими можно было бы покрыть половину Французского королевства, теперь он, окровавленный, лежит в грязи, и для него не найдется, быть может, и шести футов земли, чтобы почить в вечном покое!..