— Отец мой, — сказал, поднимаясь, король, — вы выполнили свою миссию и напомнили мне о моей. Возвращайтесь к храбрым жителям города Руана и скажите им, чтобы они держались, а я спасу их, или оказав им поддержку, или путем переговоров, даже если мне придется отдать королю Английскому мою дочь Екатерину, даже если, начав войну, мне придется собрать всю знать королевства и самому пойти во главе ее навстречу врагу.
— Государь, — отвечал священник, склоняя голову, — благодарю вас за ваше доброе намерение, и дай Бог, чтобы никакая другая воля, чуждая вашей, не изменила его. Но будь то ради войны или ради мира — спешите. Тысячи руанцев уже умерли голодной смертью: вот уже два месяца мы питаемся пищей, не предназначенной Богом для людей. Двенадцать тысяч страдальцев — мужчин, женщин и детей — ушли из города, они пьют из рвов гнилую воду и едят коренья, а когда несчастная мать родит, новорожденного кладут в корзину, волокут ее за веревки к священнику, чтобы окрестить младенца, а потом возвращают матери —“пусть он хоть умрет христианином.
Король тяжело вздохнул и повернулся к герцогу Бургундскому.
— Слышите, — сказал он, бросая на него взгляд, полный невыразимого укора, — неудивительно, что я, ваш король, так болен и душой, и телом: ведь эти терпящие беду считают, что все зло от меня, и возносят свои проклятия к престолу Господа, так что ангел милосердия готов уже отступиться от меня. Идите, отец мой, — обратился он к священнику, — возвращайтесь в ваш многострадальный город, я, если о мог, был бы рад отдать ему свой собственный кусок хлеба; скажите ему, что не через месяц, не через неделю, не завтра, а сегодня же, сей же час я посылаю гонцов в Пон-де-л’Арш, дабы начать переговоры о мире, а сам отправлюсь в Сен-Дени, возьму свое знамя и стану готовиться к войне.
— Господин первый председатель, — продолжал он, оборачиваясь сперва к Филиппу де Морвилье, а затем к каждому, к кому обращался, — мессир Рено де Форвиль, мессир Гильом де Шан-Дивер, мессир Тьерри-ле-Руа, сегодня вечером вы, облеченные всеми полномочиями королевской власти, отправитесь на переговоры с королем Английским Генрихом Ланкастером; а вы, мой кузен, пойдите и распорядитесь относительно нашей поездки в Сен-Дени; мы отправляемся немедля.
С этими словами король поднялся, остальные последовали его примеру. Старый священник приблизился к нему и поцеловал ему” руку.
— Государь! — сказал он. — Господь воздаст вам добром за добро, завтра же восемьдесят тысяч жителей нашего города восславят ваше имя.
— Пусть они помолятся за меня и за Францию, отец мой, нам обоим это нужно.
И Совет был распущен.
Спустя два часа король собственноручно вынес знамя из старых стен Сен-Дени и попросил герцога указать ему благородного и храброго рыцаря, дабы передать тому знамя. Герцог указал ему на одного рыцаря.
— Ваше имя? — спросил король, протягивая тому священный стяг.
— Мессир де Монмор, — отвечал рыцарь.
Король порылся в памяти, пытаясь связать это имя с каким-нибудь благородным родом, но спустя минуту, так и не вспомнив, со вздохом отдал знамя рыцарю. Впервые королевское знамя было доверено сеньору низкого происхождения.
Король, не возвращаясь в Париж, отправил наставления послам. Одному из них, кардиналу Юрсену, был вручен портрет принцессы Екатерины, дабы показать его королю Англии.
Вечером 29 октября 1418 года весь двор собрался на ночлег в Понтуазе; ждали результатов переговоров в Пон-де-л’Арше. Всем рыцарям было предписано явиться в Понтуаз в боевом снаряжении, со своими вассалами и оруженосцами.
Одним из первых явился де Жиак; он обожал свою жену, однако откликнулся на тревожный клич, которым король от имени Франции сзывал своих подданных, и бросил все: свою нежную и прекрасную Катрин, свой замок Крей, где каждая комната хранит воспоминание о наслаждениях, аллеи, где так приятно бродить, когда под ногами шуршат желто-зеленые листья, которые отделило от ветвей первое дуновение осени, — их шепот столь сладостен, столь созвучен смутным мечтаниям молодой, счастливой любви.
Герцог принял его как друга и, дабы доставить гостю удовольствие, в тот же день пригласил к обеду множество молодых и знатных вельмож, а вечером состоялись прием и игры. Де Жиак был героем вечера, как и героем дня, все осведомлялись о здоровье прекрасной Катрин, оставившей о себе приятную память в сердцах молодых людей.
Герцог казался озабоченным, однако его смеющиеся глаза говорили о том, что его занимала какая-то радостная мысль.
Устав от комплиментов и шуток и разгорячившись от игр, де Жиак удалился в одну из дальних комнат и стал прогуливаться там со своим другом де Гравилем. Герцог, только накануне расположившийся в. своих апартаментах, еще не успел расставить челядь по местам, и в комнату, где расхаживали де Гравиль и де Жиак, без спросу проник какой-то крестьянин; он обратился к де Жиаку с вопросом, как передать письмо, адресованное лично герцогу Бургундскому.
— От кого? — спросил де Жиак.
Крестьянин в нерешительности повторил свой вопрос.
— Есть только два способа, — сказал де Жиак. — Первый — пройти со мной через все гостиные, где полным-полно богатых сеньоров и знатных дам и где такой мужлан, как ты, будет казаться белой вороной. А второй — привести герцога сюда, но он не простит мне, если письмо, которое ты принес, не заслуживает того, чтобы он за ним пришел сам, — вот этого-то я и боюсь.
— Так что же делать, ваша милость? — спросил крестьянин.
— Отдать это письмо мне и ждать ответа здесь.
Не успел крестьянин опомниться, как де Жиак ловким движением выхватил у него письмо и так же под руку с де Гравилем углубился в анфиладу комнат.
— Ей-Богу, — сказал тот, — по-моему, это любовное послание, видите, как сложен конверт, а какой тонкий запах у пергамента!
Де Жиак улыбнулся, бросил беглый взгляд на письмо и вдруг остановился, словно громом пораженный. Печать, скреплявшая письмо, напоминала рисунок на кольце, которое его жена носила до замужества. Он часто спрашивал ее про печатку, но Катрин отмалчивалась. На печатке была звезда в облачном небе и девиз: Та же.
— Что с тобой? — спросил де Жиака де Гравиль, увидев, как тот побледнел.
— Ничего, ничего, — ответил де Жиак, овладев собой и вытирая холодный пот со лба, — просто головокружение. Пойдем отнесем герцогу письмо. — И он с такой поспешностью потащил за собой де Гравиля, что тот подумал, уж не повредился ли умом его друг.
Они нашли герцога в одной из дальних комнат; тот стоял спиной к камину, в котором пылал яркий огонь; де Жиак протянул герцогу письмо и сказал, что нарочный ждет ответа.
Герцог распечатал послание, легкая тень удивления скользнула по его лицу, как только он прочел первые слова, но тотчас же исчезла — он умел владеть собой. Де Жиак стоял прямо перед ним, вперив свой взгляд в его бесстрастное лицо. Кончив читать, герцог повертел письмо в руках и бросил его в камин.
Де Жиак едва не кинулся за письмом в огонь, но сдержался.
— А как же ответ? - спросил он, не в силах унять легкую дрожь в голосе.
Голубые глаза герцога Жана вспыхнули, он кинул на де Жиака быстрый, пронзительный взгляд.
— Ответ? — холодно произнес герцог. — Де Гравиль, скажите посыльному, что я сам доставлю ответ. — И он взял де Жиака за руку, как бы желая опереться на нее, а на самом деле, чтобы помешать ему последовать за другом.
Кровь отхлынула от сердца де Жиака и застучала у него в висках, когда он почувствовал, что рука герцога касается его руки. Он ничего не видел, ничего не слышал, одно желание владело им — ударить герцога на глазах у всего этого сборища, среди этого празднества, этих огней, но ему казалось, что кинжал его прирос к ножнам; все завертелось у него перед глазами, земля под ногами зашаталась, вокруг был огонь; когда же вернулся де Гравиль и герцог выпустил его руку, он, словно в него ударила молния, упал в оказавшееся рядом кресло.
Когда де Жиак пришел в себя, то увидел утопавшую в золоте беззаботную толпу, радостно кружившуюся в ночи и не подозревавшую, что среди нее находится человек, заключавший в своей груди ад. Герцога не было.