Терция догадалась, что этот противник Рим. Свое существование Ганнибал посвятил тому, чтобы уничтожить Рим. Она же жила ради того, чтобы его сохранить, защитить. Их цели были противоположны, но души родственны.

   "Сейчас или никогда", - пронеслось в голове Терции. Она занесла кинжал, намереваясь уничтожить угрозу для Рима, для ее отца, но новое, до этого незнакомое ей чувство, не позволило ей погубить Ганнибала. Терция стало жалко пунийца, такого беззащитного. Он не убил ее тогда, она не лишит его жизни теперь. Девушка встала на одно колено рядом с Ганнибалом, приложила свободную руку к его щеке, а холодное стальное лезвие поднесла к горлу.

   Пуниец проснулся. Пробуждение было мгновенным, стремительным - только что он пребывал в тревожном неведении и вот абсолютно трезвыми глазами взирал на мир. Он разглядел Терцию, узнал ее, посмотрел на лезвие ножа, приставленное к его горлу, презрительно усмехнулся. Оба молчали, Терция вглядывалась в черты лица Ганнибала, стараясь прочитать их, Барка равнодушно вперился в потолок палатки.

   - Я помогу тебе, - прошептала Терция. - Через три дня я устрою пожар у южной стены. Тогда и начинай штурм.

   Терция еще раз провела свободной рукой по щеке Ганнибала, убрала нож от горла пунийца и выскользнула во тьму, позабыв обо всем на свете. Сейчас она не помнила о том, что нужно прятаться от караульных, что если ее схватят, то не раобравшись, могут убить. Она запомнила размеренное дыхание Ганнибала, его спокойствие в тот момент, когда ему грозила смерть.

   Она любила Барку, не знала почему, не знала за что, просто любила. Ради него она готова пойти на предательство, погубить и отца, и Рим, готова погибнуть сама.

<p>

Глава 14.</p>

   Не смотря на то, что город ликовал, не смотря на радостное известие о скором прибытии армии консула, сенатор Коллатин ощущал какое-то смутное, нехорошее предчувствие. Он внимательно слушал рассуждения Туллия о плане ведения наступательной войны, о необходимости создания сильного флота, о том, что жители Рима должны повторить свой отважный поступок и начать строить корабли на собственные средства. Слушал, представлял себе, как ненавистный Карфаген падет, в то же время чего-то страшно боялся.

   Терция сегодня спала необычайно долго, показалось ли ему, или ночью она действительно уходила? У Коллатина складывалось впечатление, что девушка что-то замышляла, не хотела делиться этим с ним. Интересно, могла ли Терция пойти против своего отца? Мог ли кто-нибудь привлечь ее на свою сторону, купить, пообещав богатства и власть? Нет, она была безразлична к деньгам, украшениям и социальному статусу. Она - верная супруга Рима. При слове супруга Коллатин почувствовал, как к горлу подступил комок. Он вспомнил Лукрецию, вспомнил все те старания, которые ему пришлось приложить, чтобы правда не выползла на белый свет. Коллатину удалось превратить историю в героическое сказание о верной супруге, покончившей с собой, после того, как над ней надругались. Неужели с Терцией может приключиться что-то подобное? Неужели она настолько похожа на свою мать, что смеет ночью бегать к любовнику?

   Тарквиний слишком хорошо знал свою дочь, чтобы даже допустить такую возможность. Тогда куда она уходила ночью? И почему предчувствие беды не покидало его сегодня ни на секунду?

   - Когда осада с города будет снята, - вещал Туллий, - следует приступить к подготовке новых легионов для похода в Африку. Карфаген должен быть разрушен, иначе строптивый пунийский народ рано или поздно в третий раз поведет свои войска на Рим.

   А что Ганнибал? Есть ли у него шансы одержать победу в предстоящем сражении? Пуниец не собирался снимать осаду в ближайшее время, хотя ему было известно, что армия консула превосходит его численностью. Чего выжидал Барка теперь? Неужели рассчитывал победить? А ведь и правда, этот пуниец выигрывал и более сомнительные сражения, имея численно меньше воинов. Да, но здесь стены Рима, здесь силы легионам придаст сама земля. Неужели Ганнибал этого не понимает?

   Возможен ли штурм? Может именно на это и рассчитывает пуниец - дождаться, когда римляне потеряют бдительность, уверенные в собственной безопасности, и атаковать. У него хватит солдат организовать приступ города. А уж хитрости пунийцу не занимать. Перед ним открывалась масса вариантов - устроить диверсию, посеять панику, пробить ослабленные западные стены. Что будет, если пуниец возьмет город? Как поведет себя консул?

   Взятие Рима в первую очередь скажется на духе легионов. Смогут ли они одержать победу, когда будут знать - враг уничтожил их дома, взял в плен их жен и матерей? Хватит ли у них сил драться, зная, что пунийцы взяли Рим?

   Коллатин вздохнул. Он разгадал причину тревожного предчувствия. Слишком беспечно стали вести себя защитники города, в то время, как силы следовало напрячь и быть бдительными как никогда раньше. Римляне праздновали, сенатор Туллий распинался про то, что же следует сделать после снятия с Рима осады. А ведь консул окажется у ворот города не завтра, и даже не через неделю. Ведь Ганнибал все еще стоит у ворот Рима, готовый в любой момент пожертвовать жизнью только ради того, чтобы город, наконец, пал. Можно ли мечтать о победе в столь тревожное время?

   Туллий закончил выступать, сенаторы что-то шумно обсуждали, а Коллатин, действуя чисто интуитивно, встал и произнес речь. Он говорил о том, что время бед и лишений еще не прошло, что рано Туллий изливает дифирамбы о победе, что Ганнибал все еще у стен города, а защитникам грезится, будто пунийцы ушли.

   - Теперь, когда победа близка как никогда, мы должны утроить число караульных, мы должны сами стать на стены города и бдительно следить за врагом. Потому что Ганнибал готовится к штурму Рима! - Коллатин закончил. Сенаторы стали аплодировать, смутное предчувствие беды растворилось в море общего признания. Беспокоила только мысль о Терции - куда же ходила дочка ночью. Но в настоящий момент это его не волновало. В настоящем он начинал создавать образ героя Коллатина, будущего победителя Македонии, спасителя Рима.

   Советуя римлянам быть бдительными, сам Коллатин о бдительности забыл.

<p>

...</p>

   - Пусть думают, что мы отходим, - вещал Ганнибал. - Пусть им кажется, что угроза миновала. Суетитесь, готовьтесь к сборам - нам ведь известно, что армия консула больше, давать сражение у стен Рима - безумие. Мы уходим, мы бежим, мы испугались и дрожим. Они позабудут о своих обязанностях, позабудут о том, что должно делать сторожевым во время осады. Они будут ликовать. И тогда мы ударим.