- Тоже заместитель гаулейтера, - шепчет Кузнецов. - Главный судья Украины.

- Функ?

- Да. Тише.

- Тот самый? - уже шепотом продолжает Валя. - Главный палач?

- Да...

Даргель надрывается:

- Прочь жалость! Жалость - это позор для сильных! Я призываю к беспощадности!

На трибуну поднимается только что прибывший на площадь рослый, с красным лицом генерал.

- Кох? - шепчет Валя, и в голосе ее слышится надежда.

- Нет, - отвечает Кузнецов, - это фон Ильген, командующий особыми войсками. Каратель.

- Эта плодородная земля - будущность нашего народа, - надрывается генерал на трибуне. - Нас теперь сто миллионов, а когда мы завладеем Украиной, будем иметь ее благодатные земли, тогда - не пройдет сотни лет нас будет четыреста миллионов. Мы заселим всю Европу. Вся Европа станет нашей родиной! Я призываю вас понять, что блага этой земли, ее хлеб, скот, все богатства - все это наше, все это принадлежит нам. Пусть знают все: отныне эта земля - часть великой Германии. Фюрер создал непобедимую германскую армию, и она пройдет обширные пространства до Урала. Так сказал фюрер.

- Хох! - восторженно орут фашисты.

Эриха Коха нет и, очевидно, уже не будет на параде. То, к чему так стремился Кузнецов, к чему он внутренне подготовился, чего так мучительно, напряженно ждал, не сбудется. Напрасно ждут сигнала Шевчук и Жорж Струтинский, Крутиков, Гнидюк и другие замешавшиеся в толпе разведчики, которых Кузнецов не знает и которые не знают его. Все они ждут его сигнала, ждут с таким же мучительным и жадным нетерпением, с каким сам Кузнецов ждет появления Коха, чтобы начать "командовать парадом". Но торжество близится к концу, а гаулейтера все нет и нет на трибуне.

- Все, - шепчет Валя, и Кузнецов слышит ее тяжелый вздох.

На трибуне движение. Генерал Даргель покинул свое место и направился к выходу. Тотчас же движение на трибуне передалось группе "гостей"; заговорили, начали расходиться. Кузнецова кто-то окликнул. Он обернулся и увидел маленькое бульдожье лицо одного из своих новых знакомых.

- А-а! Макс Ясковец!

- Рад видеть вас, лейтенант! Рад видеть вас, фрейлейн!

На Ясковце сегодня вместо черной шинели гестаповца светлое, хорошо сшитое штатское пальто. Сегодня больше, чем когда-либо, все в нем вызывало отвращение - и это пальто, и желтые краги, и эта голова с бульдожьим лицом и оттопыренными вишнево-красными ушами, и певучий, елейный голос. Кузнецов глядел на Ясковца и, кажется, только теперь с разительной ясностью понял все, что произошло. Он не стрелял, не "командовал парадом", как хотел, и неизвестно, когда еще представится такой случай. Сейчас он будет слушать болтовню Ясковца и болтать вместе с ним и ему подобными; и так - до позднего вечера. А там на несколько часов он станет наконец самим собой. Но это только на несколько часов. А с утра опять Ясковец, опять какие-то чужие, до исступления ненавистные лица...

- Пойдемте, Валя, - говорит он. - Пора.

Площадь пустеет.

Выходя с площади, он заметил - неподалеку понуро бредут братья Струтинские. Вот покидает площадь Шевчук, вот еще знакомое лицо - тоже, кажется, кто-то из отряда... Сколько их здесь! Хочется подойти, сказать несколько слов, поделиться неудачей... Но нет. Он незнаком с ними, он немец, отпрыск старого прусского рода. Он идет с высоко поднятой головой и только крепче прижимает к себе руку своей спутницы.

А у Ясковца здесь много знакомых. То с одним, то с другим он раскланивается. Сплошь офицеры. Это хорошо.

Знакомые разные. Одних Ясковец приветствует легким поклоном, или почтительным приподниманием шляпы, или же, наконец, глубоким поклоном кого как. С другими он находит нужным остановиться. Вот, завидев издали какого-то майора, идущего под руку с разодетой девицей, он издает приветственный возглас, разводит руками и устремляется к ним навстречу. Минуту спустя майор, девица и осклабившийся Ясковец предстают перед Валей и Кузнецовым.

- Вы незнакомы?

Девица непринужденно и обворожительно улыбается всем четверым и весело произносит:

- Будем знакомы... Майя.

- Фон Ортель, - произносит майор.

- Зиберт.

- Где-то я вас видел... - Майор смотрит в лицо нового знакомого.

- Возможно, - соглашается Кузнецов. Легкая улыбка трогает его губы. В каждом городе есть места, где нетрудно встретить офицера...

- Вот и начался мужской разговор, - с притворно-обиженной миной вмешивается Майя. - Мы, фрейлейн, не будем их слушать, - обращается она к Вале, беря ее под руку. - Мы пойдем вперед.

Был поздний вечер, когда Кузнецов, расставшись со своими новыми "друзьями" и проводив Валю, возвращался к себе на квартиру. Он жил на окраине города, у брата Приходько - Ивана. Теперь, шагая по ночным замершим улицам и в тишине, которую нарушал лишь шорох моросящего дождя, Кузнецов мог обдумать и подвести итог всему, что принес ему этот день двадцатое апреля. Что, в сущности, произошло? Он готовился стрелять в Коха - того не оказалось на параде. Его выстрел должен был послужить сигналом к началу решительного массового выступления, к акту возмездия над фашистскими главарями. Этого не произошло. Он готов был к самопожертвованию, написал даже письмо в отряд на случай своей гибели. Но самопожертвования не понадобились. И гнетущее ощущение бессилия и одиночества овладело Кузнецовым.

Вдруг он резко замедлил шаг и остановился. Неподалеку едва различимо что-то белело на стене дома.

Он огляделся, достал из кармана фонарь. Сноп света упал на листовку, прилепленную к стене.

"Даргель врет, - прочитал Кузнецов, - никогда наша земля не станет немецкой! Победа будет за нами!.."

Погас фонарь, Кузнецов все еще стоит перед листовкой.

Неожиданно он замечает фигуру, мелькнувшую в темноте на противоположной стороне улицы. Он перешел туда, осмотрелся. Никого. А рядом на стене белеет листовка. Снова включил фонарь. Те же слова!

- Товарищ! - приглушая голос, позвал Кузнецов. - Товарищ!..

Кругом ни души. Улица пустынна.

Бодрым, уверенным шагом Николай Иванович пошел по улице. Могучая сила вернулась к нему, толкает в спину, несет по улицам ночного замершего города. Где-то здесь, близко, товарищи. И о том, что он не один, что Украина живет, не склоняет своей головы перед наглым врагом, хотелось кричать громко, так, чтобы слышали улицы, темные дома с закрытыми ставнями - слышали те, кто с опасностью для жизни ответил Даргелю.