- А тебе и не надо готовиться, - тихо и ласково проговорил Кузнецов, - ты останешься в Ровно.

- Я? В Ровно?

- Эвакуируешься во Львов со своим рейхскомиссариатом.

Валя продолжала смотреть на него широко открытыми глазами.

- Что же я буду делать во Львове?

- То же, что и здесь, - сказал Струтинский.

- Одна?

- Одна... Таков приказ командира, - закончил Кузнецов.

Валя задумалась. Противоречивые чувства охватили ее. Еще три-четыре недели - и для них с Кузнецовым могла наступить новая жизнь, та, о которой они оба мечтали, не решаясь признаться в этом друг другу. И вот им нужно отсрочить наступление этой новой жизни. Впереди снова подполье, снова борьба, снова постоянная угроза смерти, снова ожидание. И вдруг Валя почувствовала, что, если бы даже долгожданное счастье наступило для нее сейчас, она была бы не в силах им воспользоваться. Это не было бы для нее счастьем. Это не было бы счастьем и для Кузнецова. Спокойствие и уверенность вернулись к ней в эту минуту.

- Хорошо, - прошептала она, и это вырвалось у нее как вздох облегчения.

- Бояться не будешь? - вдруг спросил Струтинский.

- Буду, - призналась Валя. - Ты тоже боишься... Все мы боимся, а делаем то, что надо... Я о другом думаю: где мы там встретимся?

- А ты запомни адрес, - сказал Кузнецов. - Мицкевича, двенадцать. Записывать не надо. Ты запомни.

- Мицкевича, двенадцать, - повторила Валя.

- Это адрес сестры нашей Марины. У нее и встретимся. Запомнила?

- Мицкевича, двенадцать, - вновь прошептала Валя. Казалось, теперь уже все сказано, но Кузнецов сидел в раздумье, словно он и не собирался уходить. Струтинский поглядывал на часы, но что-то мешало ему нарушить это молчание. Он понимал, что в эту минуту Валя и Кузнецов мысленно прощаются. Он ощутил вдруг чувство неловкости и уже хотел выйти, как Кузнецов встал и начал собираться в дорогу.

- Коля, можно я поцелую Валюшу? - неожиданно весело спросил Кузнецов. Не ожидая ответа, он порывисто обнял Валю и, не оборачиваясь, пошел к двери.

- Мицкевича, двенадцать, - шептала Валя. Счастливая улыбка освещала ее лицо. Эти два слова звучали как пароль, как надежда, как обещание чего-то доброго и счастливого, что должно наступить в судьбе двух людей, любивших друг друга и не смевших сегодня связать свои жизни.

В ту же ночь Кузнецов выехал в отряд на машине, позаимствованной у гебитскомиссара города Луцка.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Времени было в обрез. Я попросил прислать ко мне Крутикова, и пока дневальный его разыскивал, мы с замполитом Стеховым попробовали наметить маршрут по карте. Синий карандаш замполита уверенно дошел до черной цепочки, обозначавшей железную дорогу, на минуту задержался, потом осторожно пересек цепочку и дальше пошел медленно, нетвердо, с остановками, уже не ложась на бумагу, а только слегка ее касаясь и оставляя не линию, а скорее намек на нее.

- Трудно предвидеть, - сказал Стехов, - как все обернется. Надо дать Крутикову примерный план, а там пусть действует по своему усмотрению. Положимся на его находчивость.

- Во всяком случае, - сказал я Стехову, соглашаясь с его доводом, не позже двадцатого января Крутиков с группой должен быть в районе Львова.

- Это безусловно.

По нашему предположению, группа Крутикова должна добраться к месту двадцатого, не позже, и уже двадцать первого во Львове должны быть все шестеро наших разведчиков, для сопровождения которых мы и посылаем группу, доверяя ей судьбу отправляющихся во Львов разведчиков и тем самым судьбу одного из важнейших боевых дел.

Каждый день приносил новые и новые вести о наступлении Красной Армии, фронт приближался. Еще немного - и мы окажемся в "окружении" у своих. Неужели же так мало времени осталось нам бороться в тылу врага?! Нет, с этой мыслью никто не хотел мириться. Продолжать борьбу, сопровождать врага, идти с оккупантами на запад!.. Гитлеровцы из Ровно бегут во Львов, значит, сейчас наше место в районе Львова!

Но не так-то просто перебазироваться крупному отряду. Для нас это было тем сложнее, что значительная группа наших товарищей еще находилась в Ровно, в Луцке, в Здолбунове...

К тому же мы ждали из Москвы самолеты. Нам должны сбросить питание для рации и боеприпасы, которых осталось так мало, что с наличным запасом нечего было и думать о серьезном рейде.

Чтобы не терять времени в ожидании самолетов всем, мы решили послать во Львов шестерых разведчиков и с ними радиста. Они получили задание: осесть в городе, подготовить несколько надежных конспиративных квартир и, наконец, заняться активной разведывательной и диверсионной работой.

- Собирайтесь, - сказал я вошедшему Крутикову. - Выйти придется на рассвете. Возьмите карту. Сами понимаете, указанный маршрут не является обязательным. Обязательным является только указанное вам место базирования и срок - двадцатое января.

- Понятно, - сказал Крутиков, принимая карту.

- Вопросы будут?

- А как отряд? Придет к нам туда?

Мы со Стеховым переглянулись. Что можно было ответить? Прийти-то мы придем, но когда? И в какое именно место? Что можно сказать, когда не знаешь ни точного маршрута, ни обстановки, в которой придется идти!

- Значит, насовсем? - сказал Крутиков, не то спрашивая, не то делясь собственной догадкой. - Встретимся уже на свободной земле?

- Не знаю, - сказал Стехов. - Всего не предусмотришь... Ваши все знают, что идти придется под видом украинских националистов?

- Да, предупреждены.

- Знают и о том, что надо соответственным образом держаться?

- Так точно.

- Вести себя надо, как и подобает националистам, - понахальнее, продолжал Стехов. - Где нужно - забирайте в деревнях подводы, продовольствие... Но усердствовать особенно не надо: крестьян не обижайте, - предупредил замполит.

- Это ясно, товарищ замполит.

Но Крутикова, как видно, сегодня занимало другое. Его занимало главным образом то, где и как он снова встретится с отрядом, с товарищами. Я смог понять это его чувство только тогда, когда самому пришлось прощаться с боевыми друзьями, когда сразу отчетливо встало перед глазами все, что было вместе пережито, передумано; сколько пройдено вместе дорог, сколько отражено опасностей... Я по-настоящему понял Крутикова, когда тяжесть разлуки с товарищами пришлось пережить самому.