- Вы слышали - Бердичев! - крикнул он мне еще издали.

Бердичев наши взяли накануне.

- Понимаете, что получается, - заговорил Кузнецов озабоченно, - чем лучше наши их бьют, тем меньше у меня остается надежды добраться до Коха! Он и раньше предпочитал сидеть в Кенигсберге, а теперь вовсе не покажет к нам носа... Позавчера освобожден Новоград-Волынский, вчера - Белая Церковь, а сегодня вот - Бердичев. Я услышал и, честное слово, расстроился. Конечно, расстроился не из-за того, что освобожден Бердичев, - это радостно знать, - а все-таки мне обидно... из-за Коха!

- Скоро уйдем отсюда, Николай Иванович. Еще неделя - и вы в Ровно.

- Я-то буду в Ровно, а вот гаулейтер...

С этими словами он достал из кармана шинели две сложенные вместе газеты и протянул их мне. Это были номера "Правды" за восемнадцатое и девятнадцатое декабря, которые накануне сбросили Карасеву с самолета.

В обоих номерах содержались сообщения, представлявшие для нас чрезвычайный интерес.

Я невольно представил себе заснеженную московскую улицу, людей, столпившихся у газетной витрины. Миллионы наших соотечественников, миллионы людей во всем мире прочли или услышали по радио эти короткие телеграфные сообщения. От этой мысли захватывало дух.

"Стокгольм, 17 декабря (ТАСС). Немецко-фашистская газета "Минскер цейтунг" сообщила, что на днях в своем служебном кабинете был убит один из гитлеровских главарей в городе Ровно - обер-фюрер СС Альфред Функ".

Казалось бы, что особенного! Прочли в газете о факте, который кому-кому, а уж нам достаточно хорошо известен. Но особенное было. Сознание, что этот факт - убийство палача Функа - стал предметом широкой гласности, наполняло сердце гордостью. Я не видел лица Кузнецова - он молча стоял поодаль, развернув газету и читая что-то совсем другое, - но я знал, что и он испытывает такое же, как и все мы, чувство.

Второе сообщение, помещенное в "Правде" от девятнадцатого декабря, гласило:

Заявление Рузвельта на пресс-конференции

"Лондон, 17 декабря (ТАСС). По сообщению вашингтонского корреспондента агентства Рейтер, президент Рузвельт на пресс-конференции сообщил, что он остановился в русском посольстве в Тегеране, а не в американском, потому что Сталину стало известно о германском заговоре.

Маршал Сталин, добавил Рузвельт, сообщил, что, возможно, будет организован заговор на жизнь всех участников конференции. Он просил президента Рузвельта остановиться в советском посольстве, с тем чтобы избежать необходимости поездок по городу. Черчилль находился в британском посольстве, примыкающем к советскому посольству. Президент заявил, что вокруг Тегерана находилась, возможно, сотня германских шпионов. Для немцев было бы довольно выгодным делом, добавил Рузвельт, если бы они могли разделаться с маршалом Сталиным, Черчиллем и со мной в то время, как мы проезжали бы по улицам Тегерана.

Советское и американское посольства отделены друг от друга расстоянием примерно в полтора километра..."

Лицо Кузнецова сияло счастливой улыбкой. Да, он имел право гордиться. Он был одним из тех, кто разрушил злодейский план гитлеровцев. Не могло быть сомнения, что гитлеровские агенты, о которых шла речь в телеграмме, в том числе, конечно, и фон Ортель, занимавший среди них не последнее место, вовремя найдены и обезврежены.

- Поздравляю вас, Николай Иванович!

- Ну, я-то, может, здесь и ни при чем, - ответил Кузнецов. - Тут ведь, надо думать, десятки людей потрудились... Впрочем... - проговорил он задумчиво и хитро прищурился, - впрочем, я-то, пожалуй, один из них. Приятно знать, что и твоя работа пошла на пользу...

В этот день на очередной политинформации Стехов прочитал партизанам сообщение о провале гитлеровского заговора в Тегеране. Разумеется, имя Кузнецова не было при этом упомянуто.

Дежурный доложил, что к нам едут гости. Я вышел навстречу. Человек десять верховых медленно приближались к лагерю.

- Бегма, - отрекомендовался спешившийся коренастый человек.

- Милости прошу, Василий Андреевич!

Василий Андреевич Бегма до войны был секретарем Ровенского обкома партии и теперь оставался на своем посту, являясь членом подпольного ЦК КП(б)У, начальником штаба партизанского движения Ровенской области и командиром партизанского соединения.

До этого дня я не был знаком с Василием Андреевичем, но много слышал о нем и долго ждал встречи с ним. Как кстати его теперешний приезд! Мы сможем познакомить Бегму с подпольной организацией Новака, свяжем его людей с нашими!

Василий Андреевич прибыл издалека - с северо-востока области. После деловых разговоров, за обедом, Бегма стал рассказывать о том, что какой-то партизан, переодетый в форму немецкого офицера, наводит ужас на всех гитлеровцев в городе Ровно, что он убивает крупных фашистских заправил среди бела дня прямо на улице, что он захватил фашистского генерала.

Рассказывая, Василий Андреевич и не подозревал, что этот партизан сидит за нашим обеденным столом. Лукин порывался перебить рассказчика, но я дал знак, чтобы он молчал. А Николай Иванович бесстрастно слушал рассказ Бегмы.

- Вот это дела! Не то, что мы с вами делаем, - закончил Василий Андреевич.

- Дела замечательные, - подтвердил я и представил Василию Андреевичу того партизана, о котором он с таким восхищением рассказывал...

В лагере под Целковичи-Велки мы задержались значительно дольше, чем предполагали. Ожидаемый из Москвы груз все не прибывал, да и командование не разрешало пока возвращаться на старое место.

Больше того, когда мы, гонимые нетерпением, снялись и двинулись к Цуманским лесам, от командования последовал короткий приказ:

"Немедленно вернуться и ждать прихода маневренной группы Черного".

Непосредственно с Черным мы связи установить не могли. Он связывался с нами через Москву.

Делать нечего, вернулись в Целковичи-Велки.

- Разрешите с группой отправиться к Берестянам, - обратился ко мне Лукин. - Разведчики нервничают. Рвутся в дело.

Я согласился, и Александр Александрович с ротой пеших бойцов и группой конных разведчиков направился в Цуманские леса. С ним пошли также трое связных и радист.