Струтинский остался с денщиком, а Николай Иванович вернулся к часовому. Около того уже стоял Гнидюк. Кузнецов, подходя, услышал:

- Эх, ты! - повторил Гнидюк. - Був Грицем, а став фрицем!

- Тикай, пока живой, - неуверенно отвечал часовой. - Какой я тебе фриц!

- А не фриц, так помогай партизанам!

- Ну как, договорились? - спросил подошедший сзади Кузнецов.

Часовой резко повернулся к нему, выпучив глаза.

- Иди за мной! - приказал Кузнецов часовому.

- Господин офицер, мне не положено ходить в дом.

- Положено или не положено - неважно. Ну-ка, дай твою винтовку. - И Кузнецов разоружил часового.

Тот поплелся за ним.

На посту за часового остался Коля Гнидюк. Из машины вышел Каминский и начал прохаживаться около дома.

Все это происходило в сумерки, когда еще было достаточно светло и по улице то и дело проходили люди.

Через пять минут из дома вышел Струтинский, уже в форме часового, с винтовкой. Он занял пост, Гнидюк направился в дом.

Все было готово, а фон Ильген не приезжал. Прошло двадцать, тридцать, сорок минут. Генерала не было.

"Казак"-часовой, опомнившись от испуга, сказал вдруг Кузнецову:

- Может получиться неприятность. Скоро придет смена. Давайте я опять встану на пост. Уж коли решил быть с вами, так помогу.

- Не подведешь?

- Правду вам говорю! - отвечал "казак".

Гнидюк позвал Струтинского. Пришлось снова переодеваться. Часовой пошел на свой прежний пост и стал там под наблюдением Каминского.

В это время послышался шум приближающейся машины. Ехал фон Ильген.

- Здоров очень, трудно с ним справиться, пойду на помощь, - сказал Струтинский, увидев выходящего из машины генерала.

Как только фон Ильген вошел и разделся, Кузнецов вышел из комнаты денщика.

- Я советский партизан. Если вы будете вести себя благоразумно, останетесь живы и через несколько часов сможете беседовать с нашим командиром у него в лагере, как вы хотели.

- Предатель! - заорал фон Ильген и схватился за кобуру револьвера.

Но тут Кузнецов и подоспевший Струтинский схватили генерала за руки.

- Вам ясно сказано, кто мы. Вы искали партизан - вот они, смотрите!

- Хельфе!.. - вновь заорал Ильген и стал вырываться.

Генерал был здоровенным сорокадвухлетним детиной. Он крутился, бился, падал на пол, кусался. Разведчикам пришлось применить не только кулаки, но и каблуки. Они заткнули ему рот платком, связали и потащили к машине. Но когда стали туда вталкивать, платок изо рта выпал.

- Хильфе! - снова заорал фон Ильген.

Подбежал часовой:

- Кто-то идет!

Момент критический. Нельзя было допускать лишних свидетелей - они могли заметить красные лампасы генерала. "Хорошо, если это гитлеровцы, успел подумать Кузнецов, - этих можно перебить. А если обыватели? Что с ними делать? Не убивать же! Но и оставить нельзя. Забрать с собой? Машина и без того перегружена".

И он пошел навстречу идущим.

Это были четыре фашистских офицера, они могли и отказаться вступить с ним в разговор.

Тут Кузнецов вспомнил о своем гестаповском жетоне, которым он до сих пор так ни разу и не воспользовался. Резким жестом он выдернул из кармана бляху.

- Мы поймали бандита, одетого в немецкую форму. Разрешите ваши документы! - обратился он к офицерам.

Кузнецову важно было выиграть время. Он сделал вид, что личности офицеров его крайне интересуют, и долго проверял документы. Троим он вернул их обратно, четвертого же попросил поехать с ним в гестапо. Этот четвертый оказался личным шофером гаулейтера Коха.

- Прошу вас, господин Гранау, - сказал ему Кузнецов, - следовать за мной в качестве понятого. А вы, господа, - обратился он к остальным, можете идти.

"Опель", вмещавший пять пассажиров, повез семерых.

Оставив Ильгена и Гранау на "зеленом маяке", Кузнецов, Струтинский и Каминский тут же вернулись в город.

В тот же вечер Кузнецов случайно встретил Макса Ясковца. Тот сообщил ему, что есть слух, будто застрелился фон Ортель.

- О боже! - воскликнул Кузнецов. - Как это могло случиться? Такой здоровый, веселый... Мне его искренне жаль.

- Я тоже ничего не понимаю, - недоумевал Ясковец. - Говорят, случайно... Чистил оружие.

- Вот судьба! - продолжал сетовать Кузнецов. - Кстати, когда же похороны?

- Об этом пока не слышно, - ответил Ясковец, но тут же попросил у Зиберта полсотни марок на венок, который он, Ясковец, собирается возложить на гроб своего друга.

Самоубийство фон Ортеля Кузнецову показалось подозрительным. Он не хотел этому верить еще и потому, что смерть этой гадины окончательно расстраивала план, намеченный командованием отряда.

Все эти дни после получения задания о похищении фон Ортеля Николай Иванович его не видел. Но о том, что он находится в Ровно, Кузнецов знал от Вали: она несколько раз встречала Ортеля. И Кузнецов надеялся, что сегодня-завтра он выполнит задание.

"О предстоящей встрече Большой тройки в Тегеране никому не известно, - думал Кузнецов. - Возможно, это вообще фантазия, которую придумал гестаповец, чтобы получить от меня лишнюю сотню марок... - И сразу же возникло другое: - А вдруг тегеранская встреча будет? Как узнать, кто из террористов туда поедет?.."

Кузнецов решил заглянуть к Вале, а от нее - к Лидии Лисовской. "Может быть, им известны какие-либо подробности", - думал он.

Валя сказала, что слышала о самоубийстве фон Ортеля от самого же Макса Ясковца, а в рейхскомиссариате о том ничего не слышно. Эта неопределенность еще больше встревожила Кузнецова. Он отправился к Лидии. То, что он здесь услышал, подтверждало его собственные догадки.

- Три дня тому назад Ортель был у меня, - сказала Лидия. - Зашел проститься. Он собирался куда-то лететь из Ровно. Об отлете он просил меня не рассказывать никому, а если, говорит, скажут, что меня нет, что со мной что-нибудь случилось, то не опровергайте этого. Обещал привезти хороший подарок. Когда я услышала о самоубийстве, мне показалось, что тут что-то не так. Ортель уехал, а слух, что он покончил с собой, распустили гестаповцы. Я хотела вам сразу же обо всем сообщить, но вы, как назло, не показывались.

Ночью из Ровно в отряд был направлен Коля Маленький. Несмотря на темноту, он не шел, а буквально летел. Он нес срочное письмо Кузнецова. В этом письме, сообщая о "таинственном" исчезновении фон Ортеля, Николай Иванович писал, что не может простить себе того, что не выкрал вовремя фон Ортеля, дал ему возможность улизнуть из города.