В это время певица - дородная, не первой молодости женщина с лицом, в такой степени раскрашенным, что казалось, оно загрунтовано пудрой, как холст белилами, а сверху нанесены черным - новые брови, красным - губы, и только серые водянистые глаза остались на прежнем месте, - обратившись через весь зал к фон Ортелю, объявила, что будет петь по требованию публики. Офицеры в зале зашумели, захлопали, посыпались реплики, и в конце концов певица начала "Сон гауптмана", песенку, не менее излюбленную аудиторией, чем знаменитое "Я грезил о тебе".

Гауптману, о котором она пела, снились тонкие губы его подруги, их уютная комнатка на Бисмаркштрассе и поместье под Киевом, которое он, гауптман, завоевал для своей милой.

- Боюсь, что Киев - это уже прошлое, - заметил по этому поводу фон Ортель. - Бои развернулись под Белой Церковью, а завтра... Впрочем, кто знает, что будет завтра!.. Послушай, Пауль, у тебя есть деньги?

- Ты становишься пессимистом, Ортель! - сказал Зиберт, положив на стол пачку в пятьсот марок.

- Нет, - задумчиво произнес фон Ортель, считая деньги, - мне нельзя думать, что мы можем проиграть войну. Русские меня повесят. А впрочем, я переметнулся бы к англичанам или американцам. С моей специальностью не пропадешь - знатоки России всегда понадобятся.

- А ты причисляешь себя к знатокам России?

- О да!

- Постигаешь душу народа при помощи резиновой дубинки?

- Зачем же? Мне приходилось бывать в Москве, - спокойно сказал фон Ортель, пряча деньги в карман.

- В Москве?

- Чему ты удивляешься? Я жил там два с лишним года.

- Как это интересно, должно быть!

- Вот не сказал бы. Я жил там, как в пустыне.

- Не было своих людей?

- Это во-первых. Во-вторых, в пустыне ходишь по раскаленному песку.

- Ты хочешь сказать, что тебе там обожгли пятки? - спросил Зиберт, берясь за бокал.

- Да, ты недалек от истины. Странный народ. Стоит навлечь на себя подозрение, как любой встречный мальчуган отведет тебя в милицию.

- И, вероятно, ты не очень хорошо поработал в Москве?

- Да, там мне не повезло.

- Не обижайся, Ортель, но мне всегда как-то думалось о вашей деятельности без особого уважения. Кормят людей, как на убой, одевают, как на бал, платят, как министрам, и держат в тылу. А чем они, в сущности, заняты? Охотятся за сопливыми комсомольцами, порют и вешают крестьян и насилуют девок. А на фронте мы каждую минуту ставим свою жизнь на карту и никакого почета.

- Ты ничего не знаешь о нас, Зиберт. Если перестают работать мозг и сердце, человек умирает, а мы мозг и сердце Германии.

В этот момент к их столу подошел средних лет человек, лысоватый, в синей гимнастерке, в брюках навыпуск. Он приближался медленно, с опаской поглядывая на обоих офицеров, не решаясь подойти близко, но в то же время желая что-то сказать.

- Что, Науменко? - спросил фон Ортель по-русски. - Что тебе здесь надо?

- Ничего особенного. Просто увидел вас и подошел поприветствовать, проговорил Науменко, осклабясь.

- Это очень мило с твоей стороны, - сказал фон Ортель. - Все? Ну хорошо, убирайся...

Науменко как ни в чем не бывало поклонился и отошел.

- Не представляешь, что за субъект? - спросил фон Ортель. - Это из наших, так сказать, местных союзников. Надо отдать справедливость русским: если среди них найдется предатель, это обязательно такая шваль, что руки не подашь. Потому я не люблю иметь дело с этими субъектами. Ты знаешь, зачем он подошел?

- Конечно. Ему нужны деньги.

- Мы платим за услуги, Зиберт. Этот сделал слишком мало. Пошел к партизанам, побыл там месяц или два и сбежал. Вот и весь толк. Теперь напрашивается ехать со мной, а деньги просит вперед, подлец! Взять его, что ли?

- Ты сказал, что предпочитаешь с такими не связываться!

- Вообще - да, но тут особый случай... В том деле, на которое я еду, эта шваль может пригодиться.

Зиберт оставался верен своему обыкновению ни о чем не спрашивать. И собеседник ценил в нем эту скромность.

- Послушай, Пауль, - предложил он вдруг, - а что, если тебе поехать со мной? О, это идея! Клянусь богом, мы там не будем скучать!

- Из меня плохой разведчик, - уклончиво сказал Кузнецов.

- Ха! Я сделаю из тебя хорошего!

- Но для этого нужно иметь какие-то данные, способности...

- Они у тебя есть. Ты любишь хорошо пожить, любишь удовольствия нашей короткой жизни. А что ты скажешь, если фюрер тебя озолотит? А? Представляешь - подарит тебе, скажем, Волынь или, того лучше, земли и сады где-нибудь на Средиземном море. Осыплет всеми дарами! Что бы ты на это сказал?

- Я спросил бы: что я за это должен сделать?

- Немного. Совсем немного. Рискнуть жизнью.

- Только-то? - Кузнецов засмеялся. - Ты шутишь, Ортель. Я не из трусов, жизнью рисковал не раз, однако ничего за это не получил, кроме ленточек на грудь.

- Вопрос идет о том, где и как рисковать. Сегодня фюрер нуждается в нашей помощи... Да, Пауль, сегодня такое время, когда надо помочь фюреру, не забывая при этом, конечно, и себя...

Пауль молча слушал.

И тогда фон Ортель сказал ему наконец, куда он собирается направить свои стопы. Он едет на самый решающий участок фронта. Тут Пауль Зиберт впервые задал вопрос:

- Где же он, этот решающий участок? Не в Москве ли? Или, может быть, надо на парашютах выброситься в Тюмень? Черт возьми, мне все равно, где он!

- За это дадут тебе, Зиберт, лишний Железный крестик. Нет, мой дорогой лейтенант, решающий участок не там, где ты думаешь, и не на парашюте нужно туда спускаться, а приехать с комфортом, на хорошей машине, и что особенно запомни - нужно уметь носить штатское.

- Не понимаю. Ты загадываешь загадки, Ортель! - В голосе Кузнецова прозвучала ирония. - Где же тогда этот твой "решающий" участок?

- В Тегеране, - с улыбкой сказал фон Ортель.

- В Тегеране? Но ведь это же Иран, нейтральное государство!

- Так вот именно здесь и соберется в ноябре Большая тройка - Сталин, Рузвельт и Черчилль... - И фон Ортель рассказал, что он ездил недавно в Берлин, был принят генералом Мюллером и получил весьма заманчивое предложение, о смысле которого Зиберт, вероятно, догадывается. Впрочем, он может сказать ему прямо: предполагается ликвидация Большой тройки. Готовятся специальные люди. Если Зиберт изъявит желание, он, фон Ортель, походатайствует за него. Школа - в Копенгагене. Специально готовятся террористы для Тегерана. Разумеется, об этом не следует болтать. Теперь-то ты понимаешь наконец, как щедро наградит нас фюрер?