– Леди, наверное, отдыхает, – прошептал он. – Ни за что не хочу ее тревожить. Передайте, что малейшее ее желание – для меня закон. Жажду услужить.

– Да, – сказала Эмма. – Да, конечно.

– Вот эти еловые шишки пойдут на растопку, мешок мой, но я завещаю его леди в качестве напоминания о столь значительном визите, который я мечтаю повторить когда-нибудь в будущем. Обед был великолепен. – Ни слова извинений о провале в середине. – Ваша бабушка упоминала о предстоящей встрече на ферме, – добавил мистер Уиллис, перед тем как спуститься по ступеням, – цель которой не была объяснена. Я приду.

Он поклонился, повернулся и, тяжело ступая, направился к воротам.

В музыкальной комнате было тихо. Может, Мад тоже заснула? Обычно она оставляла дверь открытой для того, чтобы Фолли могла беспрепятственно входить и выходить. Эмма решила подождать, пока мистер Уиллис удалится на достаточное расстояние, чтобы его нельзя было окликнуть, а затем приготовить чай, разбудить бабушку и между делом объявить, что визитер по собственному желанию удалился, передав хозяйке слова благодарности.

Мад не спала. Когда Эмма принесла чай, она увидела бабушку сидящей на диване, причем кругом были разложены пять или шесть открытых томов Шекспира.

– Родная, – спросила Мад, – никак не могу найти. В какой это пьесе герой говорит: «Я духов вызывать могу из бездны»[23]?

Эмма вздохнула и поставила поднос.

– Ты имеешь в виду Оуэна Глендаура?

– Да, да. Не могла вспомнить имя. Отличная роль для Таффи. Пусть почитает, когда проснется. Это одна из пьес про Генриха?

– «Генрих IV», часть первая, – ответила Эмма; какая все-таки Мад невежественная.

– А… – Мад перелистывала страницы, – подожди минутку, вот оно… «Когда рождался я, чело небес пылающие знаки бороздили и факелы; в час моего рожденья земля до основанья содрогалась, как жалкий трус…»[24] – Она прекрасно копировала голос Таффи. – Эм, подойди, посмотри, может, он проснулся, он уже как минимум часа два пролежал.

– Ах да, он уже проснулся. Более того, он ушел.

– Ушел? – Мад разочарованно посмотрела на внучку.

– Не хотел тебя беспокоить. Благодарил за обед. Мад с треском захлопнула том Шекспира.

– Очень плохо. Я так хотела устроить приятные литературные чтения перед операцией «дерьмовозка». А как Таффи, он пришел в себя?

– Абсолютно. И даже не извинился.

– А почему он должен извиняться? Он не мог с собой совладать.

Сложив руки на груди, Эмма стояла перед бабушкой.

– Мне кажется, что пора сообщить тебе, что операция «дерьмовозка», какая б она ни была, не состоится. Для тебя, во всяком случае. Утром я звонила Бевилу Саммерсу, и он приедет навестить тебя. Вот-вот должен прибыть.

Мад застыла, прекратив наливать чай.

– Бевил меня не остановит.

– О нет, остановит.

Внезапно они поменялись ролями. Эмма отдавала распоряжения. Она будет обращаться с бабушкой так же, как с Колином, когда тот проявляет признаки непослушания. Мад молчала. Она продолжала наливать чай, но возник беззвучный зловещий свист на ее губах. Эмма налила чай себе, тоже не говоря ни слова.

Вдруг Мад пожала плечами.

– Что ж, – вздохнула она, – возможно, ты права. Я могу только помешать, и, в конце концов, я не прочь поговорить с Бевилом. Дело в том, что вчера я, похоже, перенапряглась, таская мешки с шишками. Появилась какая-то странная боль в боку.

– О, Мад… – Эмма мгновенно встревожилась. – Где? Как болит?

– Здесь, – нахмурилась Мад, – в низу живота. – Она показала, и, когда Эмма дотронулась до этого места, Мад поморщилась.

– Что же ты раньше об этом не сказала? – воскликнула Эмма.

– Не хотела подымать переполох.

– Может, сказать Дотти?

– Нет, не надо. Чем она может помочь? Вот что. Будь умницей, после чая пойди к мальчишкам и займи их чем-нибудь. Я спокойно полежу здесь и дождусь приезда Бевила. Не волнуйся, боль несильная, так, немного странная, ноющая.

Эмма глотала чай, время от времени поглядывая на бабушку. Воображение рисовало ей мрачные картины. Врачебное обследование, рентген, больница, срочная операция… Ноющие боли – угрожающий признак, особенно у пожилых людей. Жил-был здоровый человек, вроде ни на что не жаловался, и вот – уже поздно, ничего не сделать…

Мад подложила под голову подушку и потянулась за «Генрихом IV». Эмма отнесла поднос на кухню. До приезда доктора не стоит рассказывать об этом Дотти. Доктор объяснит, что делать. Как только мальчишки поели, Эмма отвела их в библиотеку и предусмотрительно закрыла дверь, чтобы телевизор не мешал Мад. Она включила телевизор и устроилась в бабушкином кресле. Началась передача о Бостонском чаепитии. Для Бена она оказалась чем-то вроде проверки на усидчивость – он предпочел вскарабкаться на подоконник и раскачивать ставни.

– Тише, – тоном усталого выпускника перед сдачей диплома сказал, зевая, Колин. – Мне никак не сосредоточиться.

Бен прекратил свое занятие, но через некоторое время вновь застучал ставнями.

– Чего ему надо? – спросила Эмма, нервы которой были напряжены.

– По-моему, он что-то хочет сказать про Мадам, – ответил Колин, не сводя глаз с экрана.

Эмма вскочила на ноги, схватила Бена с подоконника и утащила, как ни странно, без протестов в холл. К ее удивлению, он устремился на крыльцо и принялся сражаться со щеколдой.

– Гопа… – сказал он, – гопа, жовно, – и показал во двор.

– Хватит, Бен, – крикнула Эмма. – Мадам отдыхает в музыкальной комнате.

Бен затряс головой и затопал ногами, и в этот момент Эмма увидела фары машины доктора Саммерса, въехавшей по подъездной аллее и остановившейся у ворот. Бен, должно быть, услышал приближающийся автомобиль и пытался об этом сообщить.

Она подождала на крыльце, пока доктор появится из тумана и моросящего дождя.

– Прости, не мог приехать раньше, – сказал он, когда она открыла дверь. – Чертовски трудный день. Здравствуй, мавр.

– О, я так рада, что вы приехали. На этот раз это действительно срочно, хотя, когда я звонила, я еще не знала об этом. Она жалуется на боль в паху. Мне это очень не нравится. Бен, не трогай дверь на улицу! – Бен продолжал указывать рукой на сад, складывая губы, чтобы опять произнести какое-то ругательство. – Не обращайте на него внимания, он любит покрасоваться. – Она открыла дверь в музыкальную комнату. Над диваном по-прежнему горел свет, но среди подушек спала только свернувшаяся клубком Фолли.

– Она, должно быть, поднялась к себе, – сказала Эмма. – Похоже, что ей плохо. Неважно, что она пытается это скрыть. Я вас позову.

Перепрыгивая через две ступеньки, она взбежала наверх и зашла в спальню бабушки. Свет не горел, постель не была расстелена. Неужели она ушла в игровую комнату или к Дотти? Эмма спустилась в холл. Бен вновь пытался открыть дверь на улицу, жестикулируя и шевеля губами. И тут Эмма заподозрила неладное. То же самое мальчишка делал и на подоконнике в библиотеке. Окно выходило на смотровую площадку и вспаханное поле за каменной оградой. Эмма вошла в прихожую и включила свет. Домашние туфли Мад аккуратно стояли у стены. Сапоги, непромокаемый плащ и кепка исчезли. О, нет… Эмма вернулась в холл и в бессилии развела руками.

– Бесполезно, – сказала она. – Она нас обманула. Вся эта история с болью в паху – чудовищная ложь, чтобы сбить меня со следа. Что же нам теперь делать, Господи Боже мой?

Бевил Саммерс поднял брови:

– Не будем вмешивать Господа, хорошо? Попробуй объяснить толком, в чем дело.

Эмма продолжала, как не слыша:

– Когда я ее коснулась, она даже поморщилась, сказала, что хочет отдохнуть, попросила присмотреть за детьми. – Эмма остановилась на середине фразы. – Правда, она довольно неожиданно сказала, что у нее болит…

– Конечно, – сказал доктор. – Ты уже должна достаточно хорошо изучить свою бабушку, чтобы разобраться, когда она что-нибудь затевает. Я-то ее знаю. – Он вздохнул. У него был трудный день, и это было заметно. – Так или иначе, ты хочешь сказать, что ее нет дома? Она ушла в такую погоду на улицу?