Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Мой попутчик откинулся на сиденье в углу и переводил дух. В маленьком зеркальце я увидел, что и моя физиономия изрядно покраснела.

— Неплохая пробежка! — воскликнул я. — Знать бы еще, что там стряслось. Неужели тебе не передали записку?

Я, конечно, понимал, что никакой записки нет, но все равно начал выразительно водить пальцем по ладони. Он пожал плечами и покачал головой.

— Niente, — сказал он. — Una questione di vita, di vita![9]

— Что-что? — перебил его я и, призвав на помощь всю свою ученость, прибавил: — Помедленней… andante… rallentando[10].

Какое счастье, что музыкальные пояснения к затертым оперным ариям даются на итальянском! Парень, кажется, меня понял.

— Una… questione… di… vita.

— O mors[11], верно? — заорал я так, что люк на крыше распахнулся.

— Avanti, avanti, avanti![12] — крикнул итальянец, обратив вверх единственный глаз.

— Гони что есть мочи, — перевел я, — плачу вдвое, если успеешь до двенадцати.

Но время на лондонских улицах течет по-особому. С Эрлз-Корт-роуд мы уехали почти в половине двенадцатого, а на Хай-стрит оказались в одиннадцать тридцать одну. Полмили в минуту — вот это скорость! Правда, и лошадь почти не сбивалась с галопа. Зато следующие сто ярдов мы одолели за пять минут, если верить ближайшим часам. Но ведь каким-то нужно верить! Я справился по своим (действительно своим) старым часам, которые показывали без восемнадцати двенадцать, когда мы перемахнули мост через Серпантин, и без четверти, когда, не замедляя хода, вылетели на Бейсуотер-роуд.

— Presto, presto, — бормотал мой побледневший проводник. — Affrettatevi… avanti![13]

— Десять шиллингов, если прибудем на место вовремя, — крикнул я в люк, не имея ни малейшего представления, что это за место и кто нас там ждет. Но мне сказали «una questione di vita» и «vostro amico», а им мог быть только мой бедный Раффлс.

Опаздывающему пассажиру — мужчине ли, женщине — добрый экипаж кажется даром небес. Для нас поймать такой экипаж было поистине небесной удачей; мы не выбирали, взяли тот, что стоял первым. И не прогадали: он и в остальном обошел соперников. Шины новые, рессоры отменные, конь великолепный, а возница — настоящий мастер! Он сновал по мостовой, как проворный полузащитник по футбольному полю, всегда успевая занять свободное место. Кебмен город знал как свои пять пальцев. У Мраморной Арки мы вырвались из основного потока, нырнули в Вигмор-стрит и пошли колесить, забирая то вправо, то влево, пока между лошадиными ушами не засияли в лучах солнца золотые кончики музейной ограды. Цок-цок-цок, динь-динь-динь, копыта-колокольчик, колокольчик-копыта, вот и Блумсбери-Сквер позади, вот проплыла мимо исполинская фигура Ч. Дж. Фокса в грязно-серой тоге, а стрелка на моих часах стояла еще в трех делениях от двенадцати.

— Какой номер? — крикнул сверху лихой кучер.

— Trentotto, trentotto, — ответил мой проводник, глядя на противоположную сторону, я вытолкнул его из кеба, и он побежал к дому. Десяти шиллингов у меня не нашлось, но я не пожалел для славного малого соверен, как не пожалел бы и сотню.

Итальянец отпер дверь дома тридцать восемь, и мы очутились на такой узкой, замызганной, типично лондонской лестнице, какая не может померещиться самому истому поборнику сельской жизни. На стенах виднелись панели, но в прихожей было темно и смрадно, и, если бы не тусклый, желтый свет газовой лампы, нам бы и до лестницы не добраться. Тем не менее мы, очертя голову кинулись вверх, развернулись на площадке, перепрыгнули еще через несколько ступенек и, как вихрь, влетели в гостиную. В ней тоже царил полумрак, словно в ателье фотографа; картина, которую я увидел через плечо проводника, за сотую долю секунды отпечаталась в памяти, как на фотопластине.

Стены и здесь были обшиты панелями, а у стены слева, в самой середине, привязанный за руки к железному кольцу над головой, а за шею к двум кольцам поменьше, едва касаясь ногами пола, стоял, а вернее, висел на опутывающих его веревках мертвый, как мне почудилось, Раффлс. Во рту он сжимал черную линейку, концы которой были стянуты на затылке; запекшаяся на ней кровь отсвечивала бронзой. А прямо перед ним, громогласно, как молотом, отстукивая время, стояли скромные, старые, дедовские часы; единственная стрелка указывала на двенадцать — часы готовились пробить полдень. Но не успели: мой проводник обрушился на них и отшвырнул в угол. Раздался стук, потом оглушительный грохот, над часами поднялось белое облако, и я увидел под циферблатом дымящееся дуло револьвера. Он крепился к часам проволокой, проходившей через цифру двенадцать, и сейчас стрелка касалась одновременно и проволоки и цифры.

— Изучаете устройство, Кролик? — услышал я.

Он говорил со мной, он был жив, итальянец вытащил запятнанную кровью линейку и пытался перерезать ремни на руках. Но не дотягивался, и я приподнял его, а потом начал помогать своим перочинным ножом. Раффлс слабо улыбался нам разбитым ртом.

— Оно достойно изучения, более изощренного способа мести я не видел и не увидел бы впредь, опоздай вы на минуту. Двенадцать часов я не сводил глаз со стрелки, которая двигалась по кругу к последней, смертельной отметке. Все очень просто. Срабатывает мгновенно, как электрический разряд. Держится на одной стрелке — подумать только!

Мы перерезали ремни. Он чуть не упал. Поддерживая с двух сторон, мы довели его до мягкого дивана — в комнате была и другая мебель, — и, пока я уговаривал его посидеть молча, одноглазый курьер направился к двери, но Раффлс остановил его, коротко окликнув по-итальянски.

— Он пошел за вином, но с этим можно подождать, — голос его звучал тверже. — Сначала я обо всем расскажу, а потом с удовольствием выпью. Не выпускайте его, Кролик, встаньте у двери. Он честный парень, мне повезло, что я поговорил с ним до того, как меня связали. Я обещал отблагодарить его и сдержу слово, но выходить ему пока не стоит.

— Если вы отослали его ночью, — воскликнул я, — почему, черт возьми, он пришел ко мне в одиннадцать?

— В одиннадцать? Значит, он уложился точно в час — ненужная пунктуальность. Но все хорошо, что хорошо кончается. А у меня нет причин жаловаться на плохой конец. Правда, губы саднит, но это неудивительно.

И он показал на длинную черную линейку со следами крови, лежавшую на полу; я поднял ее и подал ему.

— В прошлый раз я пользовался именно такой, — улыбка далась ему с трудом. — В артистизме старине Корбуччи не откажешь, несмотря ни на что.

— Но как он до вас добрался? — живо спросил я, мне также не терпелось его выслушать, как ему со мной поделиться, хотя я мог подождать и до дома.

— Я был бы рад вам рассказать, Кролик, но, поверьте, сам этого не знаю, — откровенно сказал Раффлс. — Я следил за вашим черноглазым знакомым. И довел его до дома. Потом он исчез внутри, а я, разумеется, захотел осмотреть дом поближе и обнаружил, представьте себе, что он не запер дверь. Кто бы удержался на моем месте? Я слегка приоткрыл ее и только просунул голову, как получил такой удар, какой не желал бы испытать второй раз. Когда я очнулся, меня подвешивали за руки к кольцу, а рядом, приветливо улыбаясь, стоял Корбуччи, но как он сюда попал, я до сих пор не понимаю.

— Сейчас поймете, — ответил я и рассказал о своих наблюдениях. — Я увидел графа под нашими окнами и догадался, что он за вами следит, а через пять минут на Эрлз-Корт-роуд узнал, что он сел в кеб. Он убедился, что вы идете за его человеком, обогнал вас и заманил открытой дверью, как вы описали.

— Ну что ж, — сказал Раффлс, — он неплохо потрудился: приехал специально из Неаполя, привез линейку, подготовил кольца и даже комнату обставил ради моего прихода! Ему во что бы то ни стало хотелось со мной рассчитаться, и он выбрал ловушку, в которую когда-то попался сам, позаботившись, чтобы у него она сработала безотказно. Об этом он сообщил мне сегодня в три часа утра, расположившись вот здесь, на диване, и покуривая тошнотворную сигару. Когда я его поймал, он просидел связанным двадцать четыре часа, но мне, сказал он, хватит и двенадцати, тем более что по истечении срока меня ждала верная гибель, и, растяни он ожидание, я бы и последние минуты отдал, чтобы ускорить конец. Хотел бы я знать, как можно заставить стрелку дважды обойти круг и лишь раз задеть за проволоку. Он объяснил мне устройство прибора, добавив, что изобрел его в винограднике, о котором я вам говорил, а потом спросил, помню ли я приговор, который он вынес мне от имени каморры. Я признал, что слышал какие-то угрозы. Тогда он любезно посвятил меня в такие тонкости этой организации, что, обнародовав их, я завоевал бы европейскую известность, если бы не злосчастное сходство с неисправимым преступником Раффлсом. Как вы думаете, Кролик, в Скотленд-Ярде меня еще не забыли? Честное слово, я готов проверить.

вернуться

9

Ничего нет. Это вопрос жизни! (ит.).

вернуться

10

Медленно, растягивая (ит.).

вернуться

11

Или смерти (ит.).

вернуться

12

Вперед, вперед, вперед! (ит.).

вернуться

13

Быстрей, быстрей. Еще быстрей… вперед! (ит.).

3
{"b":"76393","o":1}