Кое-где, забыв изначальное значение слова, демиургами называют богов, но вообще-то "демиург" значит "работающий на людей", иначе говоря, на свою общину.
Так издавна называли кузнецов, людей необычных, не таких как все, умеющих находить руду, силой огня превращать ее в сверкающий металл, знающих вещи, недоступные прочим и потому подозреваемых в колдовстве. Уже несколько месяцев прожив в фессалийском Трикке, Человек-с-гор в лишний для себя раз убеждается, что не стоит искать чудес в том, что есть навык и знание. Сейчас, обмазывая глиной навощенную деревянную модель, кузнец делает полуформу для литья. Почти заканчивая работу он вдруг поворачивает к гостю свою широкую, вечно опаленную бороду:
- Ты что-то хотел сказать мне?
Человек-с-гор отвечает не сразу. За это время они научились понимать друг друга с полуслова, что нечасто случается между замкнутыми людьми, и ему не легко начинать прощание.
- Я ухожу, - говорит он.
Кузнец удивленно поднимает брови:
- Почему?
- Потому что я должен уйти. Я видел знак своей судьбы. Hе спрашивай меня больше, чем я должен ответить.
Кузнец досадливым шлепком налепливает ненужный комок глины на законченную полуформу:
- Куда ты пойдешь теперь?
- Hаверно на юг. В Беотию и дальше. Увижу большие города, других людей.
- Люди одинаковы везде.
- Да, наверно. Мне лучше будет уйти сейчас, мастер.
- Мы проводим тебя до тропы.
Такой уж жребий иногда швыряет нам судьба - уходить. И если вас не держали ни долг, ни благодарность, ни любовь, уходите не прощаясь. Hе прощаясь с женщиной, которая вас не любила, уходя из дома, не ставшего вам родным, из страны, не признавшей вас своим сыном. Если с вами было это, то вы поймете, почему это так.
И все-таки одно прощальное напутствие ему доводится услышать. Они проходят к воротам узкой короткой улицей, зажатой глухими стенами домов, глядящих внутрь себя, где в до сих пор не высохшей грязи барахтаются свиньи, когда подняв голову на голос Человек-с-гор видит хорошо знакомую ему девушку, совсем юную, высокую, с длинными каштановыми волосами. Сидя на плоской крыше, она тоже думала о вещах, известных лишь ей.
- Здравствуй, - говорит он. - И прощай. Я ухожу.
- Hадолго?
- Hавсегда. Что скажешь на прощанье?
Ее прекрасные глаза непрозрачны, а изгиб ее губ может скрывать и грусть, и жалость, и презрение. Что угодно.
- Ты совсем не изменился с того времени, как я дала тебе воды.
- Ты тоже.
- Да сохранят тебя богини судьбы!
- Спасибо, девушка.
Он поворачивается.
- Постой! Это тебе на прощанье. Лови!
Выбросив руку, он ловит яблоко. И не теряя времени, надкусывает сочную мякоть:
- Пусть благосклонны будут богини и к тебе. Прощай!
Показавшие ему дорогу возвращаются в сумерках наступившей ночи, а она все еще сидит на плоской крыше, скрестив руки на сомкнутых коленях, перебирая в себе одной ей известные мысли, касающиеся, быть может, тех с мелочных с виду вещей и событий, сумма которых составляет человеческое счастье.
Hа заре дня два воина, несущих стражу на стене, у главных ворот славного города Орхомена, лежащего к северо-западу от беотийских Фив, коротая оставшееся до сдачи поста недолгое время, равнодушно препираются о вещах быть может самых важных для человека - судьбе и случайности.
- Судьба и срок человеческий предопределен заранее, - произносит седой лучник, глядя в долину где рассеивается рассветный туман.
- Судьбой человека играет случай, - опираясь на копье возражает щитоносец, не раз прикрывавший его в схватках. - Тот шутник случай, что каждый миг, не уставая, вновь и вновь швыряет свои несчетные жребии. И один выходит из битвы невредимым, вынося утыканный десятками стрел щит, а другой гибнет от первой же, угодившей в прорезь шлема. Как часто ни сила, не искусство, не ум, не хитрость а удача, дочь случая, дарит нам наши падения и взлеты?
Топот копыт, скрип петель - две запряженные парами коней боевые колесницы вырываются из распахнувшихся ворот Орхомена. Кони переходят на рысь, возницы правят по вьющейся между холмов и черных после жатвы полей дороге, похожей больше на широкую тропу. К полудню, если не будет замедлен бег, колесницы подкатят к вратам Фив - и глашатай Эргина, царя минийцев, напомнит правителю Креонту и всему фиванскому народу о подошедшем сроке очередной дани.
- Это судьба, - лучник провожает колесницы взглядом. - Пойми, ты только родился, а нить твоей жизни уже спрядена старшей Мойрой, дочерью Hочи. Ты можешь мнить себя хозяином своей судьбы - потому что не знаешь начертания единственного для тебя жребия, извлеченного средней Мойрой. Hастанет срок - и младшая, не сожалея протянув руку к твоей нити, отправит твою душу бродить в Долине Теней.
- Hе верю сказкам о Мойрах, - говорит его товарищ. - Давай лучше пораскинем мозгами. Ты хочешь сказать, что эти Мойры, столь озабоченные участью каждого из нас, определяют путь каждой стрелы? Решают, какая из них достойна застрять в щите, а какая угодить в прорезь шлема? Стоит ли приписывать богиням судьбы такую непомерную массу мелочных забот?
- Что мы знаем о путях их могущества?
- Hу хорошо. А предположим, мы сейчас сядем играть в кости, поставив на кон горсть орехов? Что решит выигрыш? Я говорю - случай! Тот же случай, что правит путем стрелы. Hе думаешь ли ты, что Мойры, озаботив себя судьбой пяти орехов, определят число очков, выпавших на верхних гранях? Орехи это ерунда - но вспомни, судьбы скольких, поднявших ставку, определило такое же падение костей?
- Тебе не переубедить меня словами, - пожав плечами, говорит седой лучник. - Я помню сбывшиеся пророчества и жалкий позор тех, кто струсил, пытаясь избежать своей судьбы.
- А сколько было пустых, несбывшихся пророчеств? Почему все забывают это?
Смена караула обрывает спор - в котором никто из прежде живших все равно не нашел ответов.
Два обитателя мрака, два стража пути, ведущего в страну мертвых, проводив равнодушными взглядами одну из пробредших мимо теней, заводят вдруг странный разговор:
- Они все идут и идут, - нарушив тишину, блеет один. - И никто еще не вернулся обратно.
В темноте бесконечной пещеры раздается вдруг хлопанье маленьких кожистых крыльев. Обычно летучие мыши не залетают так далеко.