Рим всегда гордился тем, что мы не бросаем союзников, и на словах мы их не бросили, мы объявили, что отомстим за несчастный Сагунт, уничтоженный Ганнибалом. Придем, победим, отстроим. В результате мы не победили в тот год. И вообще окончательно и навсегда чуть не проиграли. Но мы вернулись. В том числе и в Сагунт, и заново возвели его стены.

Ну вот, я опять тороплюсь, пропуская несчастья, спешу рассказать о победах. До них далеко. Как до теплой весны той холодной осенью на берегах Тицина.

Итак, наш корабль вошел в порт Пизы, и оттуда быстрым маршем мы направились к Паду, и консул принял под командование два легиона, расквартированные в Плаценции и Кремоне. Кроме того, мы призвали давших нам присягу галлов-бойев в наши вспомогательные отряды.

Свой лагерь отец решил устроить к северу от Тицина. Соорудив понтонный мост из лодок, мы переправились через раздувшийся от дождей Пад. Теперь мы стерегли дорогу на северном берегу, тогда как сама колония Плаценция и оставленный там отряд перекрывали дорогу с юга. Легионерам, которых взял под свою команду консул, здесь все было знакомо: ближайшие селения, реки, местные племена, и мы надеялись, что сможем это обернуть в свою пользу.

После того как Ганнибал ловко обдурил нас по ту сторону Альп, в долине Пада отец осторожничал и все время посылал конные отряды на разведку. Я командовал всадниками в одном из таких рейдов. Но все, что мне удалось сделать во время первой моей экспедиции в этих землях, так это увидеть, как встреченные мною галлы тут же пустились наутек – я даже не понял, были ли это местные жители или же они составляли какой-то летучий отряд Пунийца. Удрав, они тут же укрылись в зарослях тростника на берегу ближайшего ручья, и я благоразумно не полез за ними – подозрительность отца передалась и мне, я опасался засады.

Однако вскоре я увидел небольшой разъезд вездесущих нумидийцев – эти смуглые всадники на резвых некрупных лошадях появлялись, будто из-под земли и, рассыпавшись подобно шустрым насекомым, разбегались во все стороны, чтобы вскоре очутиться у нас под носом и тут же исчезнуть. Стало ясно, что Ганнибал уже здесь, в Италии, – пока мы ползали вдоль берегов Родана, пока решали, что делать, пока грузились на корабль, он миновал горы. Вопрос был в другом: как велика его армия, и много ли союзников он смог добыть из местных галлов по эту строну Альп? Племена здесь жили непокорные, и мы надеялись, коли они так упорно не желали подчиняться Риму, то проявят точно такую же строптивость и по отношению к пунийцам.

Как выяснилось, я ошибался (как и многие в те дни). Ганнибал взял приступом первое попавшееся непокорное селение, сжег дотла и вырезал всех – мужчин, женщин и детей, после чего разослал гонцов к тем, кто выжидал – браться ли за оружие или нет. Посланцы изложили ситуацию лаконично: либо вы сопротивляетесь и с вами происходит то же самое, что и с жителями дерзкого села, от стен которого не найти даже пепла, либо становитесь моими союзниками и получаете много-много серебра и золота, женщин и всего того, что сможете добыть вместе с Карфагеном мечом и копьем.

Один из посланцев Пунийца столкнулся с нашим конным разъездом из числа галлов-бойев – и те приволокли его в лагерь, где пленный изложил эти требования Ганнибала к местным племенам. Помнится, центурион Тит Карий закипел, будто котелок с водой, в который разом бросили горсть раскаленных углей. Он даже хотел на месте прикончить посланца. Отец остановил его. С происходящим сделать уже было ничего нельзя – Ганнибал опять опередил нас.

Вечером на совете долго спорили, что делать дальше – вскоре должен был подойти со своей армией из Италии второй консул – только что прискакал гонец с известием, что Семпроний распустил свою армию с приказом собраться легионам в Аримине[31] – люди буквально летят на крыльях, проходя по тридцать миль в день.

– Они же устанут, как мулы под непосильной ношей, – заметил Тит Карий.

Я тем временем подсчитал, что легионерам Семпрония понадобится как минимум сорок дней на эту дорогу, где они будут питаться неведомо чем, ночевать, где придется, многие собьют ноги в кровь, а кто-то столкнется по пути с разбойниками или отрядом незамиренных варваров.

– Надо перейти Тицин и двигаться вверх по течению Пада, – решил отец.

Он опасался, что Ганнибал, не вступая с нами в битву, двинется в беззащитную Этрурию. Один раз Пуниец уже ускользнул от консульской армии, отец не мог позволить ему сделать это повторно. Скорее всего, шаг этот был ошибочным. Но сказать точно, что мы должны были делать в тот день и час, я не могу даже теперь. Что бы мы ни предприняли, все равно бы проиграли, потому что не научились опережать Ганнибала.

Так или иначе, но отец решил покинуть лагерь на северном берегу Пада напротив Плаценции[32] и двигаться вверх по берегу с осторожностью, постоянно производя разведку, то и дело останавливаясь. Мы навели мост через Тицин и, пройдя за день двадцать миль, разбили новый лагерь.

На другой день отец лично с отрядом легковооруженных пехотинцев и конницы отправился на разведку. Я во главе моих конных разведчиков двигался дальше от реки в надежде первым заметить отряды Ганнибала. Во время одной из остановок я расположился на ближайшем холме, дабы иметь возможность предупредить отца сигналом трубы, если появится неприятель. Неприятель появился – небольшой отряд конницы, куда меньше, чем взял с собой отец. Звук трубы возвестил о том, что римляне их заметили. Я продолжал наблюдать. Странное предчувствие, некая тяжесть в груди, как при печальном известии о чьей-то смерти, не оставляло меня с утра. Но напрасно я вглядывался вдаль: ночью все время шел дождь, и теперь в воздухе висел туман, его сивые полотнища тянулись над самой водой и над берегами. Из-за этой завесы и выскочили внезапно нумидийские всадники, ударив в тыл отряду консула. Они кинулись на нашу конницу, как кидаются собаки на стадо оленей. С овцами я бы не стал все же сравнивать нашу кавалерию, как ни печально она выглядела в тот день.

Часть наших всадников бросилась наутек – назад к лагерю. Так всегда бывает с плохо обученными кавалеристами – а эти были не самыми лучшими. Другие остались и решили биться, но мгновенно оказались в окружении, и отец вместе с ними.

Я подал сигнал об опасности практически одновременно с атакой нумидийцев, так что толку от этого не было никого. Предупредить отца я не успел. В той ситуации, что сложилась, мне оставалось одно – напасть на всадников Ганнибала и отбить консула и его людей.

Я поднял руку и выкрикнул приказ. Конь мой сделал свечку, и я едва не свалился с седла. Кто-то гаркнул: «Держись крепче!» И мне почудился хохот в дерзком крике.

– Вперед! – заорал я и ринулся вниз.

Пролетев половину дороги, я оглянулся. Весь мой отряд так и остался на вершине. Лишь один всадник отделился от прочих и отважился следовать за мной. Это был Лелий.

Призывать их, кричать, угрожать – для этого надо было вернуться и упустить драгоценное время – вместо этого я обнажил спату, взмахнул ею и помчался дальше, не оглядываясь.

Вокруг отца роились нумидийцы – мое преимущество было в разгоне, в доспехах, массе коня – конь был отличный, он мог бы нести двоих, а не только меня, щуплого тогда еще мальчишку. Первого же я ударил мечом наискось от шеи вниз, и смел его с лошади. Тут же дротик взвизгнул над ухом… смуглое лицо, курчавые волосы – вплотную, рядом. Удар щитом – умбон[33] рассекает скулу нумидйцу, брызжет кровь. И вот я уже подле отца. Вокруг него уцелела горстка наших всадников – остальные либо бежали, либо были повержены. Консул ранен. Я вижу, как по его бедру течет кровь – кто-то всадил ему дротик в обнаженную часть ноги. Кровью вымазано и седло и попона – и даже башмак. Я оглядываюсь, пытаясь придумать, что могу сделать, и в этот миг вижу, как порскнули нумидийцы во все стороны – это мой отряд, наконец ринувшись с вершины холма, врезается клином в стаю дерзких хищников.