Когда он вернулся, Лайтвуд стоял у камина, углубленный в невеселые, по-видимому, размышления.

- Я умою руки после мистера Швея - физически - и сейчас же вернусь к тебе, Мортимер.

- Я предпочел бы, чтобы ты умыл руки после мистера Швея - морально, возразил Мортимер.

- Я тоже, - сказал Юджин, - но понимаешь ли, милый мой мальчик, мне без него никак не обойтись.

Через минуту-другую он снова уселся в кресло, невозмутимый как всегда, и принялся подшучивать над своим другом, удачно избежавшим столкновения с таким силачом и забиякой, как их гость.

- Это меня развеселить не может, - уныло сказал Мортимер. - Ты можешь развеселить меня шутками на любую тему, Юджин, но только не на эту.

- Что ж! - воскликнул Юджин. - Мне и самому немножко стыдно, так что давай переменим тему.

- Это так унизительно, - продолжал Мортимер, - так недостойно тебя пускаться в эту позорную разведку.

- Вот мы и переменили тему! - беззаботно воскликнул Юджин. - Мы нашли новую в слове “разведка”. Не будь похож на фигуру Терпения с каминной доски, неодобрительно взирающую на мистера Швея; сядь, и я расскажу тебе кое-что в самом деле забавное. Возьми сигару. Посмотри на мою. Я закуриваю - втягиваю дым - выпускаю кольцо, - вот оно, - это мистер Швей - оно исчезло, а раз оно исчезло, ты снова становишься человеком.

- Ты хотел поговорить о разведке, - заметил Мортимер, закурив сигару и с удовольствием затянувшись раза два.

- Совершенно верно. Разве не смешно, что каждый раз, когда я выхожу вечером из дому, меня непременно сопровождает один шпион, а нередко и двое?

Лайтвуд в изумлении перестал курить сигару и взглянул на своего друга, словно подозревая, что в его словах таится либо шутка, либо иное, скрытое значение.

- Честное слово, я не шучу, - сказал Рэйберн, отвечая на его взгляд беззаботной улыбкой, - я не удивляюсь твоим предположениям, но нет же, честное слово, нет. Я говорю именно то, что хочу сказать. Всякий раз, как я выхожу, после того как стемнеет, я оказываюсь в смешном положении человека, которого выслеживают издали два шпиона, но чаще - один.

- Ты не ошибаешься, Юджин?

- Ошибаюсь? Милый мой, это всегда одни и те же люди.

- Но на тебя еще никто не подал в суд. Евреи только грозятся. Они пока что ровно ничего не сделали. Кроме того, они знают, где тебя искать, и я твой представитель. Зачем же им трудиться?

- Вижу, ты рассуждаешь как юрист, - заметил Юджин. - Рука красильщика приобретает цвет той краски, в которую он красит или красил бы, если б ему дали заказ. Уважаемый адвокат, - не в том дело. Учитель вышел на улицу.

- Учитель?

- Да! Иногда учитель выходит вместе с учеником. Ну, без меня ты совсем заржавел! Все-таки не понимаешь? Те самые, что заходили сюда как-то вечером. Они и есть те шпионы, которые оказывают мне честь, сопровождая меня под покровом ночи.

- И давно это началось? - спросил Лайтвуд, с нахмуренным лицом встречая улыбку друга.

- Полагаю, что с тех пор, как уехала известная особа. Возможно, что оно началось несколько раньше, чем я это заметил: в общем, все-таки получается, что в то самое время.

- Как по-твоему, они, может быть, воображают, что это ты ее похитил?

- Милый Мортимер, ты же знаешь, что профессиональные занятия поглощают все мое внимание: мне, право, некогда было даже подумать об этом.

- А ты не спрашивал, что им надо? Не протестовал?

- Зачем же я буду спрашивать, чего им надо, если мне это совершенно не интересно? И зачем мне выражать протест, если я ничего не имею против?

- Ты в самом бесшабашном настроении. Но ты же сам назвал положение смехотворным, а люди в большинстве случаев протестуют против этого, даже если совершенно равнодушны ко всему остальному.

- Ты просто очарователен, Мортимер, со своей трактовкой моих слабостей. (Кстати, самое слово “трактовка” всегда пленяло меня. Трактовка роли горничной такой-то актрисой, трактовка джиги танцовщиком, трактовка романса певцом, трактовка моря художником-маринистом, трактовка музыкальной фразы барабанщиком - все это звучит неувядаемо и прелестно.) Я говорил о том, как ты понимаешь мои слабости. Сознаюсь, мне неприятно попадать в смешное положение, и потому я предоставляю это шпионам.

- Мне бы хотелось, Юджин, чтоб ты говорил более трезво и понятно, хотя бы из уважения к тому, что я встревожен гораздо больше твоего.

- Скажу тебе трезво и понятно, Мортимер, - я хочу раздразнить учителя до бешенства. Я ставлю учителя в такое смешное положение, давая ему понять, насколько он смешон, что, когда мы встречаемся, видно, как он весь кипит и выходит из себя. Это приятное занятие стало утешением моей жизни, с тех пор как меня обманули известным тебе образом, о чем нет надобности вспоминать. Мне это доставляет невыразимую радость. Я делаю так: выхожу, после того как стемнеет, прогуливаюсь не спеша, разглядываю витрины и смотрю, нет ли где учителя. Рано или поздно, я замечаю учителя на посту; иногда в сопровождении подающего надежды ученика, чаще без него. Уверившись в том, что он на страже и шпионит за мной, я его вожу по всему Лондону. Один вечер я иду на восток, другой - на север; в несколько вечеров я обхожу все румбы компаса. Иногда я иду пешком, иной раз еду в кэбе, опустошая карманы учителя, которому тоже приходится ехать за мной в кэбе. В течение дня я изучаю и обхожу самые заброшенные тупики. По вечерам, облеченный в тайну на манер венецианской маски, я отыскиваю эти тупики, проскальзываю в них темными дворами, соблазняя учителя следовать за мной, потом внезапно поворачиваю и ловлю его на месте, прежде чем он успеет отступить. Мы сталкиваемся лицом к лицу, я прохожу мимо, будто бы не подозревая о его существовании, а он терпит адские муки. Точно таким же образом я прохожу быстрым шагом по короткой улице, быстро сворачиваю за угол и, скрывшись из виду, так же быстро поворачиваю обратно. Я ловлю его на посту, опять-таки прохожу мимо, якобы не подозревая о его существовании, и снова он терпит адские муки. Вечер за вечером его разочарование становится все острей, однако надежда снова оживает в учительской груди, и назавтра он снова следит за мной. Вот так-то я наслаждаюсь всеми удовольствиями охоты, извлекая большую пользу из здорового моциона. А когда я не наслаждаюсь охотой, то, насколько мне известно, он сторожит ворота Тэмпла всю ночь напролет.

- Очень странная история, - заметил Лайтвуд, выслушав ее серьезно и внимательно. - Мне она не нравится.

- Ты не в духе, мой милый, - возразил Юджин, - слишком уж ты засиделся. Пойдем насладимся всеми удовольствиями охоты.

- Ты хочешь сказать, что он и сейчас на страже?

- Нимало в этом не сомневаюсь.

- Ты видел его сегодня вечером?

- Я забыл взглянуть на него, когда в последний раз выходил из дому, отвечал Юджин с невозмутимым спокойствием, - но полагаю, что он был на месте. Идем! Будь же британским спортсменом, насладись удовольствием охоты. Тебе это будет полезно.

Лайтвуд колебался; потом, поддавшись любопытству, встал с кресла.

- Браво! - крикнул Юджин, тоже вставая. - Или, ежели “Ату его!” более уместно, считай, что я крикнул: “Ату его!”. Береги свои ноги, Мортимер, твоим сапогам нынче достанется. Если ты готов, я тоже готов, - надо ли говорить: “Пора вперед, рога трубят” и так далее?

- Неужели ничто не заставит тебя быть серьезным? - сказал Мортимер, улыбаясь вопреки своей озабоченности.

- Я всегда серьезен, но как раз в эту минуту я немножко взволнован тем, что южный ветер и облачное небо обещают нам славную охоту. Готов? Так. Мы гасим лампу, запираем дверь и выезжаем в поле.

Когда оба друга вышли из ворот Тэмпла на улицу, Юджин тоном любезного хозяина осведомился у Мортимера, по какому направлению ему хотелось бы начать гон?

- В районе Бетнел-Грина местность пересеченная и довольно затруднительная для бега, - сказал Юджин, - к тому же мы давно там не бывали. Что ты скажешь насчет Бетнел-Грина?

Мортимер согласился на Бетнел-Грин, и они повернули к востоку.