В ходе развода была достигнута договорённость, что я буду проводить с папой День благодарения, весенние каникулы и один месяц летом. Рождество он оставил маме, потому что это её праздник, не его. Я – плод смешанного, межрелигиозного брака.[2]
В это лето – первое лето после развода – своё право на общение с ребёнком папа решил реализовать в августе. Он встретил нас в пятницу рано вечером. Нас – это Джинджер и меня. Джинджер – моя собака. Не знаю, кто больше обрадовался, увидев меня в аэропорту, – папа или Джинджер. Потому что перед вылетом мне пришлось сдать её в багажное отделение, и вот это было самое плохое.
Папа всегда был нервным, но после развода он стал окончательно и безнадёжно нервным. Ему трудно было учиться жить одному. Он продал дом, в котором мы жили все вместе, когда были одной семьёй, и переехал в жилой комплекс «для жизнерадостных одиночек в активном поиске», но только папа мой жизнерадостен примерно как старые ворота на ржавых петлях и ровно настолько же способен к активному поиску.
В первые полтора дня после моего приезда папа нависал надо мной, как телевизионный дирижабль «Гудьир» над стадионом «Апельсиновая чаша» (это тут, во Флориде, в Майами). Это нависание не нравилось ни ему, ни мне, но он не знал, что ещё со мной делать, а я не знала, что ему сказать, кроме как попросить не нависать, – но это, похоже, было единственное, что ему хорошо удавалось.
В воскресенье мы поехали к дедушке Иззи и Маргарет.
Дедушка Иззи очень мне обрадовался. Глаза у него под этими кустистыми бровями ярко-синие, как внезапно мелькнувшая изнанка птичьего крыла. Глаза – это в нём всегда было самое живое, но, когда бабуля Фрида умерла, дедушкины глаза, казалось, умерли вместе с ней. Однако с тех пор, как он женился на Маргарет, они опять стали ярче и словно излучают собственный свет. Дедушке шестьдесят девять лет, и он влюблён.
Маргарет – низенькая и блондинистая. Она абсолютно не похожа на мою бабулю, зато как две капли воды похожа на тысячи других женщин, поселившихся в южной Флориде. В штате Флорида огромное количество блондинистых вдов, и все совершенно одинаковые, хоть новую породу регистрируй. Как и все они, Маргарет одевается чудовищно: брючные костюмчики пастельных цветов с поясом на резинке или белые штаны и блузы навыпуск – яркие, вырвиглаз, с крупным рисунком. Очки свои – бифокальные, в голубой оправе – она носит на золотой цепочке на шее. Они все так делают. Маргарет не толстуха, хотя уж точно не худышка. В талии она совсем круглая и в зелёном брючном костюме из полиэстера напоминает яблоко сорта «Грэнни Смит»[3]. Хотя дедушка Иззи сказал бы, что это сорт «Делишес».[4]
Дедушка Иззи и Маргарет похожи на парочку из детского стишка: худющий муженёк, который не ест ничего жирного, и толстушка-жёнушка, которая не ест ничего постного. Дедушка Иззи говорит, что Маргарет – зафтиг, что на идише означает «приятно пухленькая», этакая пышечка. Ему всё в ней нравится. Он просто удержаться не может, чтобы не ущипнуть её – или себя, словно не веря, что ему выпало счастье на ней жениться. Такие откровенные проявления влюблённости вообще-то могут и смущать девочку предпубертатного возраста, не привыкшую находиться в обществе супругов, которые друг другу нравятся.
В воскресенье мы поехали на бранч в одно из тех гигантских заведений, где меню маленькое, а порции огромные, и каждый посетитель почтенного возраста уходит с пенопластовой коробочкой, в которой забирает домой всё, что не смог доесть. Нам пришлось ждать, пока нас усадят, потому что для флоридских пенсионеров воскресный бранч – очень важная традиция. Папа дважды спросил девушку-администратора, сколько ещё нам ждать. Дедушка Иззи и Маргарет пытались объяснить папе, что они совсем не против подождать, поскольку часть плана состояла в том, чтобы провести время вместе, а это можно делать и в ресторане. Но папа, видимо, так здорово научился нависать на малых высотах, что уже не мог делать ничего другого.
Когда нас наконец усадили, всё получилось очень неплохо. Маргарет заказала бельгийские вафли, и ей не понадобилась пенопластовая коробка для остатков, потому что остатков не было: она съела всё, что лежало на тарелке, включая клубничное варенье, искусственные взбитые сливки и всё-всё-всё. И кофе без кофеина она заказывать не стала – выдула три кружки обычного.
Ко мне Маргарет не проявила никакого интереса. Я думала, она начнёт расспрашивать, как мне нравится наш новый дом в Эпифании, потому что именно в этом городе она жила, пока не переехала во Флориду. Может, она думала, что и я не интересуюсь ею, потому что я не стала расспрашивать об их свадьбе, на которой ни мамы, ни меня не было. Но я считаю, что взрослые должны первыми задавать вопросы, и к тому же мы с мамой получили полный и подробный отчет от Ноа Гершома, который в силу непредвиденных обстоятельств оказался на этой свадьбе шафером. Рассказ Ноа об этих непредвиденных обстоятельствах показался мне не таким забавным, как ему самому, но по ряду причин я решила об этом умолчать.
Одна из этих причин состояла в том, что моя мама работает у доктора Гершома, а он – папа Ноа. Моя мама по профессии зубной гигиенист, а доктор Гершом – дантист. Мы, в частности, потому и переехали, что мама нашла в Эпифании работу. Конечно, она отличный гигиенист, и доктору Гершому очень повезло, но тем не менее я решила не говорить Ноа, что его рассказ о свадьбе моего дедушки не так уж сильно меня развеселил.
Папин жизнерадостный жилой комплекс находится очень далеко от района, где мы жили раньше. Я позвонила двум бывшим друзьям, но договориться о встрече оказалось не так-то просто. Когда-то наш распорядок дня совпадал, а теперь – как будто мы в разных часовых поясах. Оказывается, география имеет значение.
Когда мы наконец встретились, я думала, нам будет весело. Но нет. То ли я изменилась, то ли они, то ли и то и другое. Я решила не повторять этот опыт. Наверное, многие дружбы зарождаются и поддерживаются по чисто географическому принципу. Я предпочитаю общество Джинджер.
Похоже, работа – единственное, что не даёт папе рассыпаться на куски; но, оставляя меня дома одну, он явно чувствовал себя виноватым и потому нервничал ещё сильнее, если это, конечно, вообще возможно. Половину времени я проводила в бассейне его жизнерадостного комплекса – днём там почти никто не плавал. Ещё я читала, смотрела ток-шоу и гуляла с Джинджер вокруг поля для гольфа, которое примыкает к комплексу. Мне было хорошо и спокойно, потому что папа надо мной не нависал, но ему, конечно, я об этом не говорила.
Дедушка Иззи звонил каждый день. Он предлагал приезжать в жизнерадостный комплекс и забирать меня к ним – но не сразу после того, как папа уезжает на работу, а после утреннего часа пик, чтобы не было пробок. Все пенсионеры в южной Флориде ждут окончания утреннего часа пик; поэтому, выезжая наконец на шоссе, они создают новый час пик с новыми пробками. Но я отказалась. Тогда в четверг, после моей неудачной встречи с бывшими друзьями, дедушка позвонил с новым предложением. Он попросил папу завезти меня к ним с утра пораньше, а уж потом ехать на работу. Потому что приехал Итан, внук Маргарет, мой ровесник, и дедушка решил, что, если я тоже к ним приеду, это будет хорошо для нас обоих. Я подумала, что под «нами обоими» он имеет в виду меня и Итана, но, может быть, он имел в виду меня и папу, потому что, когда папа повесил трубку, на лице его было написано огромное облегчение.
У меня было только одно условие: чтобы мне разрешили взять с собой Джинджер. Во многих пенсионерских многоэтажках правила запрещают не только держать собак в квартирах, но и приводить в гости; к тому же я не знала, как Маргарет относится к собакам. Но дедушка Иззи сказал, что Джинджер никому не помешает. Ещё бы. Она никогда в жизни никому не мешала. Джинджер – гениальная собака.
