В наступившей тишине оглушительно прозвучал голос:

   - А, к чертям. Пойду, отдам себя в леса. Петелька там давно уже меня заждалась. Давненько.

   Юра отшатнулся. Егорыч смотрел прямо перед собой невидящим взором. В голове возникла яркая картинка из одной детской книжки, которыми у маленького Юры был набит целый книжный шкаф: камень, а на нём лягушка. Жаба, точнее. Серая, страшная, как гнилая картофелина, сидит и смотрит в пространство. В тексте говорилось что-то о безалаберном, но милом комаре, у которого была авоська с лесными ягодами, а жаба обладала ярко выраженными чертами антагониста. Но Юра с детства знал, что поедать комаров и мух - работа земноводных, и никакой антипатии (кроме лёгкой гадливости) к жабе не питал. Напротив, она казалась ему жалкой и одинокой душой, душой, потерявшей всяческие ориентиры. Оставаясь наедине со своими книгами, он иногда брал в руки простой карандаш и пытался нарисовать для жабы новый смысл жизни. Дом с треугольной крышей? Яблоневый сад? Гоночный автомобиль? Корабль с парусами, вроде того, что был у пятнадцатилетнего капитана? Выражение её лица не менялось ни на йоту. Ластик оставлял на странице грязные катышки.

   Этот мужик жуть как напоминал ту жабу.

   - Э, Тимофей, ты чего это? - сказал кто-то из компании за столом по соседству. - Опять нам сказки решил порассказать?

   Юра думал, что мужчина не откликнется, но он повернул голову и спросил:

   - Какие такие сказки? Вот сейчас пойду и повешусь. Во славу великой глотки!

   - Брешешь, пёс, - сказал кто-то другой.

   По помещению заметались тени - это бармен подхромал к своей лампе и направил её на Тимофея, так, что тот оказался в круге света, словно актёр, эффектным, хотя уже немного приевшимся театральным приёмом появившийся среди зрителей.

   Один из приятелей Тимофея, мужчина с длинными волосами, наклонился вперёд, через стол, пачкая в пепле воротник рубашки-поло.

   - Ты как дитя малое. Никогда не отвечаешь за свои слова! Чё, не так, скажешь? А как же тогда у Фомы, когда ты грозился пойти и выбросить его брехливого пса из окна? А как же все те разы, когда ты говорил: "Вернусь к нормальной жизни... послезавтра на работу устроюсь, а потом и вовсе уеду отсюда"? А помнишь, как ты обещал зарезать колченогого Андрея, сварить его в самой большой кастрюле, что стоит у него на кухне, сжечь тетрадь с нашими долгами, а водку раздавать всем, кто пожелает ("Так вот, значит, оно как бывает", - пробормотал хромой бармен Андрей). А помнишь, - говорящий сделал МХАТовскую паузу, и Юра подумал, что всё это был всего лишь замах молота над наковальней, а удар будет вот прямо сейчас, - ты обещался на той неделе отремонтировать свой велосипед и подарить его кому-нибудь из дворовых ребятишек. Мелочь, да? Так вот, ты и это не сделал!

   Тимофей смутился. Свет поднимал из глубин и рисовал на его лице все эмоции, которые он хотел бы скрыть.

   - Выпимши был, - пробормотал он, очевидно, считая, что эта карта, как козырь, покроет все остальные.

   - А сейчас ты, типа, трезвый, - прозвучало безжалостное. - Ты просто лжец. Лжец и трус.

   Что-то случилось. По скорлупе лица Тимофея пробежала трещина, и свет засиял не только снаружи, на металлических коронках на зубах, но и изнутри. Вспыхнул и погас, будто перегорела проводка. Теперь на лице Тимофея Ефимовича не осталось ничего живого. Юра понял, что может относительно точно назвать его возраст. Ему было где-то около пятидесяти пяти. Возраст, который кажется космически недосягаемым, когда тебе восемнадцать, и начинает тревожно маячить впереди, грозить невыполненными, данными самому себе обещаниями ближе к тридцатнику.

   В оглушительной тишине, разбавляемой только стуком дождя, Тимофей встал. Захватанная солонка шлёпнулась на бок.

   - Я пойду, - сказал он хрипло, повернулся и, клацая сапогами, вышел наружу, оставив в качестве платы на столе серебряный кружок света.

   - Иди, иди, - проводил его кто-то насмешливо.

   - И ведь правда пошёл! - восхитился другой.

   - Айда, посмотрим!

   - А пойдёмте!

   Помещение взорвалось деятельностью и через минуту опустело. Остались только несколько спящих людей, похожих в своём упадочном великолепии на египетских императоров, да хозяин, который возвестил: "Готова твоя бурда, эй!"

   - Спасибо, - сказал Виль Сергеевич. Он быстрым шагом подошёл к стойке, забрал кружку с кофе, принюхался, удовлетворённо кивнул. Взял Юру под локоть. - Нужно спешить, пока они не ушли далеко.

   Бармен ухмыльнулся.

   - Эти не уйдут. Не дальше леса... такие вещи происходят в лесу, рядом с озером. Если ни разу не видели, милости прошу. Попросите - и господа посадят вас в первый ряд.

   С улицы слышались крики: "Давай, давай, беги - а мы за тобой", "Чур, сапоги мои", и дьявольский хохот.

   - Я не горю желанием туда идти, - сказал Юра, чувствуя, как кровь толчками перемещается по венам. От этих толчков вздрагивало всё его тело, так, что создавалось ощущение, что его колотит мандраж. Или это и есть мандраж?.. - Они не знают про даму в чёрном. Никто не знает. Нужно поискать в другом месте.

   - Ты позволишь парню умереть?

   - Думаете, он и правда...

   - Не слышал что ли? Пошли.

   Блог на livejournal.com. 2 мая, 16:25. Чувствую себя осмеянным.

   ...Клянусь, мои руки дрожали, когда я вскрывал конверт. Он был заклеен, как и полагается, было даже несколько марок, по пять и десять копеек, с Гагариным и каким-то политическим деятелем времён Союза. Обе строчки с адресами оставались пустыми. А внутри...