Загородившись баррикадой из всех имеющихся у неё учебников, Маша, которая предпочитала, чтобы её называли Мэл, (ну, и мы станем так называть) взяла в правую руку ручку, распустила фиолетовые волосы и с уверенным видом положила голову на тетрадь. Девочка подумала, что благодаря хрупкому телосложению из-за стопки книг её будет практически не видно, а та часть, что всё-таки останется на виду, вполне создаст иллюзию старательной ученицы, которая записывает каждое слово учительницы, уткнувшись носом в конспект. Впрочем, на самом деле все видели, что Маша бессовестно дрыхнет.
– …к доске! – сквозь дрёму расслышала девочка резкий голос учительницы, однако у неё и мысли не возникло, что этот призыв имеет какое-то отношение к ней.
Мэл поняла, что вызывают именно её, только после того, как небезразличные одноклассники растолкали девочку.
– Семёнова, расскажите нам, пожалуйста, что же такого важного происходит во второй главе романа «Евгений Онегин»? – раздражённо повторила Любовь Ильинична.
Учительнице было лет шестьдесят, на своём веку она повидала десятки таких Семёновых и смотрела сейчас на Машу со смесью усталости и лёгкого отвращения.
Мэл подавила желание зевнуть ещё раз и посмотрела на литераторшу честными голубыми глазами. С места она поднялась, но к доске не пошла, решив сделать вид, что прослушала эту часть реплики. О правильном ответе она не имела ни малейшего представления, и потому молчала. С задних рядов послышались смешки. Девочку передёрнуло. Её бесило всё: эта школа, эти люди, эта бессмысленная русская классика. Осознав, что терять, в общем-то, нечего, Мэл выдохнула:
– Не знаю.
Любовь Ильинична постучала пальцами по столу. Молчание продолжалось.
– Мария, а что вы вообще знаете? – устала наконец ждать учительница.
– Я ничего не знаю, как Джон Сноу, – буркнула Мэл.
– Что-что, простите? – поморщилась преподавательница.
– Ничего.
Часть класса не просекла шутки с Джоном Сноу точно так же, как и Любовь Ильинична, но другая часть с готовностью рассмеялась. Не то чтобы Маша была в классе тем человеком, над чьими шутками всегда все смеются, однако обсуждать «Евгения Онегина» одноклассникам явно хотелось ещё меньше.
– Ну, что ж, Семёнова, – вздохнула учительница, – поздравляю тебя с очередной двойкой. – Она черканула в журнале. – Что ты собираешься делать дальше?
– Не знаю, – теперь уже целенаправленно решила выбесить преподавательницу девочка. И ведь удалось!
– Ну, хватит. – Любовь Ильинична стукнула ладонью по столу. – Зато я знаю. Ты подготовишь доклад про работу Пушкина над романом. К следующему уроку. Причём материалы возьмёшь не из википедий всяких. Я требую, чтобы ты воспользовалась работами великих советских критиков. Предупреждая твои вопросы: нужные книги ты точно найдёшь в библиотеке имени Ленина. Не развалишься, доедешь.
Мэл молча села на место. Прямо скажем, ей было чихать и на критиков, и на Пушкина, и даже на Советский Союз. Если уж говорить по правде, читать девочка не любила. Если только фанфики. Но она сомневалась, что в Ленинке найдутся фанфики, например, по «Евгению Онегину».
«А жаль», – подумала Мэл, уже попытавшись представить главного героя в кимоно и с катаной, убивающего боевых роботов. Но, кажется, в оригинале не было ни боевых роботов, ни катан, а сам главный герой был редкостным козлом…
В то время как Мэл ненадолго выпала из происходящего на уроке, воображая себе Онегина с катаной, отвечать вместо неё вызвалась Ольга Ковалевская.
Ольга была тем, что в столь нежно любимом учительницей литературы Советском Союзе традиционно называли «активистка, спортсменка, комсомолка, отличница и просто красавица». Она прекрасно успевала почти по всем предметам. Она играла в школьной волейбольной команде. Учителя на неё молились, поскольку, как правило, именно она оказывалась единственной из всего класса, кто знает правильный ответ тогда, когда его больше не знает никто. Семья у Ольги также была небедная и отнюдь не простая, но это для их школы – тоже весьма непростой – являлось как раз-таки нормой. Даже в условиях обязательной школьной формы Ковалевская умудрялась демонстрировать индивидуальность и выглядеть стильно. Если у Мэл в её полные пятнадцать лет была фигура угловатого подростка, а ростом она походила на семиклассницу, то высокая и стройная Ковалевская являла собой уже вполне сформировавшуюся девушку, которую не обходили своим вниманием иные одиннадцатиклассники. Добавим сюда же белокурые волосы, тонкие правильные черты лица, тёмно-серые миндалевидные глаза, умение краситься и держать себя… Словом, нет ничего удивительного в том, что Маша Ольгу терпеть не могла. Удивительно было другое. Казалось бы, при такой расстановке сил сама Ольга Мэл вовсе не должна была замечать, настолько несоизмеримо выше стояла Ковалевская в школьной иерархии. Однако Мэл чем-то её задевала, и Ольга не упускала ни малейшей возможности самоутвердиться за Машин счёт.
Сейчас Ковалевская стояла у доски и вдохновенно вещала об антитезе образов сестёр Лариных:
– …в то время, как Татьяна, пусть и невзрачная внешне, являет собой глубокую и сложную, духовно богатую натуру, её куда более привлекательная физически младшая сестра Ольга – не более, чем пустая и бессмысленная кокетка…
– Угу, это, видимо, общая черта у всех носительниц этого имени… – не удержалась Мэл. Большую часть времени остроумие не было её сильной стороной, но сейчас прямо-таки звёзды сошлись.
Несмотря на популярность Ковалевской, в классе всё же прозвучало два-три смешка.
– Что ты там вякнула? – выходя из образа примерной ученицы, переспросила Ольга. – Рот свой закрой!
– Успокоились все! – жёстко потребовала Любовь Ильинична и строго уставилась на Мэл. – Да что же это такое сегодня? Семёнова! Ещё одна реплика, и пойдёшь к директору.
Однако Мэл уже не могла остановиться. Её переполняла злость.
– А может, это тебе стоит свой заткнуть привычным для тебя предметом, овца ты тупая? Или ты бесплатно не берёшь?
Класс уже откровенно веселился, несмотря на статус Ковалевской. Школьная популярность, увы, ненадёжная штука, и, каким бы ты ни был лидером, она не спасёт тебя от насмешек в случае удачной подколки. У Ольги же, как и у любой популярной фигуры, хватало скрытых недоброжелателей, которые никогда не стали бы задирать её от своего имени, но всегда с готовностью поддерживали такую инициативу у других.
– Семёнова! К директору! – взорвалась учительница.
– Как раз собиралась! – с готовностью ответила Мэл и, одним движением смахнув все свои вещи с парты в рюкзак, выбежала из кабинета.
***
К директору Мэл, разумеется, не пошла. Чего ради лишний раз отвлекать занятого человека? А к завтрашнему дню всё, глядишь, само собой забудется и утрясётся. Урок литературы на сегодня был последним, поэтому, проторчав до звонка в туалете на первом этаже (и мысленно посылая лучи поноса охраннику, который всё равно не выпустил бы её раньше срока), Мэл первой покинула школу и дворами направилась домой.
Поскольку дома её никто особо не ждал – вечно занятые родители целыми днями пропадали на работе – шла Мэл откровенно нога за ногу: пинала листья, считала ворон и листала новости на своём телефоне.
– «В Сокольниках крысы загрызли бомжа»… Потрясающе, звучит как начало песни… «На Бауманской молодая мама вывалилась из окна»… «Цены растут»… Может, начать писать рэп?.. Чисто по названиям… Какой отстой… – привычно беседуя сама с собой, вслух зачитывала она.
Для Мэл стало полной неожиданностью, когда в одном из пустынных дворов её вдруг обступили три её одноклассницы. Девочка была так погружена в свои мысли, что даже не услышала шагов за спиной: заметила девчонок, лишь когда две из них заступили ей дорогу. Обернулась, и увидела ещё одну позади. Одной из заступивших предсказуемо была Ольга. Две другие девицы – преданнейшая её свита. В пальцах у предводительницы была зажжённая сигарета.
– Что, коза крашеная, думала – выпендришься на меня и спокойно домой пойдёшь? – издевательски протянула Ольга, затягиваясь и выпуская струю дыма прямо Мэл в лицо.