Какую, мой принц?

Как ты думаешь, у Александра был вот такой же вид в земле?

Точно такой.

И он так же пахнул? Фу! (Кладет череп наземь.)

Совершенно так же, мой принц.

На какую низменную потребу можем мы пойти, Горацио! Почему бы воображению не проследить благородный прах Александра, пока оно не найдет его затыкающим бочечную дыру?

Рассматривать так — значило бы рассматривать слишком пристально.

Нет, право же, ничуть; это значило бы следовать за ним с должной скромностью и притом руководясь вероятностью; например, так: Александр умер, Александра похоронили, Александр превращается в прах; прах есть земля; из земли делают глину, и почему этой глиной, в которую он обратился, не могут заткнуть пивную бочку?

Державный Цезарь, обращенный в тлен,

Пошел, быть может, на обмазку стен.

Персть, целый мир страшившая вокруг,

Платает щели против зимних вьюг!

Но тише! Отойдем! Идет король.

Входят священники и прочие процессией; тело Офелии, следом Лаэрт и провожающие, король, королева, их свита и прочие.

С ним королева, двор. Кого хоронят?

И так не по обряду? Видно, тот,

Кого несут, отчаянной рукой

Сам жизнь свою разрушил; кто-то знатный.

Посмотрим издали.

(Отходит в сторону вместе с Горацио.)

Какой еще обряд, скажите?

Это

Лаэрт, достойный юноша; смотри.

Какой еще обряд?

Чин погребенья был расширен нами

Насколько можно; смерть ее темна;

Не будь устав преодолен столь властно,

Она ждала бы в несвятой земле

Трубы суда: взамен молитвословий,

Ей черепки кидали бы и камни;

А ей даны невестины венки,

И россыпи девических цветов,

И звон, и проводы.

И это все, что можно?

Все, что можно;

Мы осквернили бы святой обряд,

Спев реквием над ней, как над душою,

Отшедшей с миром.

Опускайте гроб.

И пусть из этой непорочной плоти

Взрастут фиалки! — Слушай, черствый пастырь,

Моя сестра творца величить будет,

Когда ты в муке взвоешь.

Как! Офелия?

(бросая цветы)

Красивые — красивой. Спи, дитя!

Я думала назвать тебя невесткой

И брачную постель твою убрать,

А не могилу.

Тридцать бед трехкратных

Да поразят проклятую главу

Того, кто у тебя злодейски отнял

Высокий разум! — Придержите землю,

В последний раз обнять ее хочу.

(Соскакивает в могилу.)

Теперь засыпьте мертвую с живым

Так, чтобы выросла гора, превысив

И Пелион и синего Олимпа

Небесное чело.

(выступая вперед)

Кто тот, чье горе

Так выразительно; чья скорбь взывает

К блуждающим светилам, и они,

Остановясь, внимают с изумленьем?

Я, Гамлет Датчанин.

(Соскакивает в могилу.)

Иди ты к черту!

(Схватывается с ним.)

Плоха твоя молитва.

Прошу тебя, освободи мне горло;

Хоть я не желчен и не опрометчив,

Но нечто есть опасное во мне.

Чего мудрей стеречься. Руки прочь!

Разнять их!

Гамлет, Гамлет!

Господа!..

Принц, успокойтесь.

Приближенные разнимают их, и они выходят из могилы.

Да, я за это биться с ним готов,

Пока навек ресницы не сомкнутся.

За что же это, сын мой?

Ее любил я; сорок тысяч братьев

Всем множеством своей любви со мною

Не уравнялись бы. — Что для нее

Ты сделаешь?

Лаэрт, ведь он безумен.

Оставьте, ради бога!

Нет, покажи мне, что готов ты сделать:

Рыдать? Терзаться? Биться? Голодать?

Напиться уксусу? Съесть крокодила?79

Я тоже. Ты пришел сюда, чтоб хныкать?

Чтоб мне назло в могилу соскочить?

Заройся с нею заживо, — я тоже.

Ты пел про горы; пусть на нас навалят

Мильоны десятин, чтоб эта глыба

Спалила темя в знойной зоне, Оссу80

Сравнив с прыщом! Нет, если хочешь хвастать,

Я хвастаю не хуже.

Это бред;

Как только этот приступ отбушует,

В нем тотчас же спокойно, как голубка

Над золотой четой птенцов, поникнет

Крылами тишина.