Золотой отсвет, похожий на диск восходящего солнца, медленно вставал предо мною. Достигнув гребня, я застыла, пораженная невиданным и невозможным: из-за горизонта, как из-за дальнего края поля, поднимались пять золотых куполов: один и четыре, по всем четырем сторонам. Они висели, не касаясь земли, будто сами собой взошли над кукурузным полем, поросшим желтым подсыхающим будыльем. Не помня себя, словно выступая навстречу, я пошла вперед, раздвигая стебли, и с каждым моим шагом купола вставали все выше и выше. Голубые купольные барабаны показались из-за горизонта, и, в несколько шагов добежав до проторенной тропки - просвета среди высоких стеблей, - я увидела собор, разительно похожий на наш Никольский: голубовато-белые стены, купола, крытые золотом, колокольня, вставшая на отлете, - всё дрожало в жарком предвечернем мареве, как мираж посреди пустыни. Я мотнула головой, отгоняя, и, убеждаясь в том, что этот собор - наяву, вдруг поняла, к чему, пробираясь по исхоженным дорогам, стремятся убогие паломники. От этой пустынной станции, увенчанной вокзальной будкой, все дороги вели к куполам. На каком-то повороте - каждому, по его глазам, - они открывались, висящие над полями, очерченными ровными каемками лесополос.
Когда я вернулась, водитель уже справился. Ни слова не говоря, я протиснулась на заднее сиденье и закрыла глаза. Золотой отсвет дрожал в моем сердце, когда машина, покружив по деревенским улицам, выехала на главную площадь. Над ней нависала высокая, глухая стена. За стеной, в зелени деревьев, угадывались очертания собора, вблизи не так уж похожего на Никольский. Прямо перед стеной, на низком, словно вбитом в землю постаменте, стояла статуя Ленина, с ног до головы выкрашенного могильной серебрянкой. Вокруг постамента разбили подобие клумбы, утыканной редкими, иссохшими на солнце цветами. Ленинская фигурка была непропорционально коренастой, и это несоответствие пропорций - высокого, стройного собора и коренастого памятника - отдавало умышлением. Коротко я взглянула на мужа и поймала его восхищенный взгляд: "Прямо духовный ликбез какой-то, хоть атеистов води!" - он протянул и оглянулся на водителя. Водитель не понял. Его глаза, глядевшие ежедневно, не замечали очевидного. Зацепившись за атеистов, он указал рукой на высокие стенные ворота, за которыми открывалась выложенная булыжником дорога. Огороженная высокими стенами, она довольно круто шла вверх, и в конце, хорошо видные с площади, открывались другие ворота, проделанные в толще внутренней стены. "В хрущевские времена, - он плюнул в раскрытое окошко, - атеисты повадились: закрыть да закрыть лавру. Народ прослышал, стали противиться, тут народ аховый, что ни двор - обрез чи берданка, приберегли, с бендеровских, - вышли, пошли к воротам, н-е-ет, не подумайте, без оружия, там, - он махнул рукой на дорогу, зажатую между высоких стен, - встали, много людей, со всей... Так эти машины подогнали - асиза... в общем, говновозки, - он сказал, стесняясь, - полные, со шлангами, толстые кишки..." Водитель замолчал, словно смотрел в свое прошлое. "И что?" - я спросила, не веря догадке. "Ну, что... мы полегли вповалку, там, на каменьях, эти включили, всех - сверху донизу, вот вони-то!" - "А дальше?" - "Ничего, никто не встал, так и уехали. Отстояли, значит, лавру. Больше не сунулись. В общем, - безо всякого перехода он заговорил о насущном, - вы, - повернувшись к Иосифу, - в гостиницу к нам пожалуйте, а вам, батюшка, поелику вы с матушкой, в монастыре нельзя, завезу вас по адресу, вот, у меня указано". Муж покосился на меня недовольно. "Отвезите меня, пусть они оба - вместе", - я поглядела нерешительно. "Не приказано. Владыка благословил, как в телеграмме: оба двое и один". Он полез в карман и, развернув листок, внимательно перечитал написанное, словно желал удостовериться, что нас, действительно, двое.
Дом, куда нас доставили, походил на обычный - украинский: беленые стены, широкая приступка под окнами и крашенные синькой распахнутые ставни. Хозяйка была предупреждена. Гостеприимно выйдя навстречу, она поздоровалась, пряча руки, и повела нас за собой - в залу. Взглянув на бугорок, выросший под ее фартуком, я вспомнила Иосифову муфточку.
В просторной зале не жили. Салфетки, украшающие поверхности, лежали в крахмальной неподвижности. По полу стлались ковровые дорожки, похожие на заново проторенные тропы. Искусственные цветы, воткнутые в разнокалиберные вазочки, топорщились тут и там. Оглянувшись, я приметила слонов, выстроенных строго по ранжиру, и мгновенно успокоилась. Дорожные впечатления оставили меня.
Пристроив чемодан, муж вышел во двор - проститься с водителем. Проводив глазами, хозяйка мгновенно вынула руки из-под фартука и, отставив монашеский камуфляж, заговорила деловито: "Вот, здесь... а там, за стенкой - кровать, спать будете с чоловиком, квиточки вот, соседка принесла, как узнала, что вы аж из Ленинграда, сынок у нее там, учится". Поперек стола раскинулся огромный букет. Головы георгинов лежали расслабленно, теряя последние силы. "Воды бы, вянут", - я подошла полюбоваться. "А!" - она откликнулась равнодушно, выказывая безразличие к живым цветам, предпочитая им мертвые. "Та-а, под столом таз еще, кулубника. Може, покушаете с дороги", - так же равнодушно. Обойдя стол, я заглянула: огромный алюминиевый таз, доверху наполненный клубникой, стоял у ножки. Я глядела, не в силах оторваться. Последний раз я ела клубнику в детстве: мама привозила в пол-литровых банках, разобранную и пересыпанную сахаром. Конечно, на базарах продавалась, но я как-то не покупала: дорогое лакомство. Сглотнув, я обернулась к хозяйке. "А вы в самом городе живете?" - она спрашивала таинственным полушепотом, словно выведывала тайну. "Да, в городе", - если бы не клубника, я бы ответила честно: в новостройках. "В большом доме?" - она спрашивала настойчиво. Мое ленинградское ухо царапнуло сочетание. "В Большом? - я переспросила удивленно. - Почему?.." - "Ну, квартир много, комнаты, разные жильцы..." - она обвела рукой пространство, как будто очерчивала невообразимые границы большого дома. "Да, да, конечно, много парадных, даже не сосчитать", - поваленный небоскреб всплыл перед глазами. "Вот ужас-то! - она сказала тихо и восхищенно, видимо, пытаясь вообразить. - А квартир сколько?" - она смотрела на меня доверчиво, как ребенок, слушающий страшную сказку. "Больше тысячи", - я ответила устало. Хозяйка всплеснула руками. "А вы на поезде приехали?" - от моих ответов ее усталое лицо озарялось румянцем. Получив утвердительный ответ, она подошла к окну и, машинально поправив занавеску, призналась: "А я вот никогда не видела поезда, живого..." - "А как же вы, ну, поехать если?" - теперь пришел мой черед. "Куда мне ездить, разве в Тернополь, туда на автобусе". Тыльной стороной ладони она провела по волосам, словно, выслушав сказку, возвращалась к обыденным заботам, в свою, совершенно взрослую, жизнь.
Мы сидели над тазом и ели молча. Казалось, ягодам не будет конца. Крупные слегка кислили, те, что помельче, наливались неправдоподобно-детской сладостью. "Ты когда в последний раз?.." - я спрашивала с набитым ртом. "В Женеве, - муж ответил, подумав, - но там - не считается, там..." - он взмахнул пальцами неопределенно, словно заграничное время и тамошние лакомства оставались в ином - не сравнимом - измерении. "А я - в детстве", - я тянула за хвостик ягодку помельче. "Ну, понятно", - он кивнул, понимая. Таская ягоду за ягодой, мы поглядывали друг на друга, и забытая, детская радость поднималась со дна: сквозь толщу взрослой, совершенно тяжкой и убывающей жизни. Словно и не бывало безрадостных лет, мы смеялись, вспоминая первые годы, когда между нами - во всем своем непримиримом величии - еще не стояла церковь. С радостью я рассказала о сегодняшнем видении, о странном, неправдоподобном мираже, повисшем над кукурузным полем, и муж, не забывая таскать ягоды, восхищался неведомым архитектором, так воплотившим свой замысел. - Это для тебя, когда ты уже видела и Исаакий, и Никольский, а представь, каково тем, кто шел из деревень, день за днем, на костылях, сбивая ноги, и вдруг, над полями невиданное, вполнеба, растущее с каждым шагом. Жаль, что я не пошел с тобой, так, дурак, и простоял у машины..." - В первый раз за последние годы он говорил так, словно купола, открывшиеся моему взору, становились и его куполами. Кончики пальцев касались пустого дна. "Ну и ну, - он вздохнул, отдуваясь, - неужели таз целый слопали? - На дне, в лужицах красного сока, плавали пустые, липкие черенки. - Глебу рассказать, не поверит!" С какой-то странной тоской, возвращаясь из легкого, нетронутого прошлого, я думала о том, что здесь, вблизи от явленной купольной радости, нет моих сил вспоминать о Глебе. Муж помянул его, и тень, стоявшая меж нами, упала на пустое дно. Испугавшись, я коснулась волос тыльной стороной ладони, как это сделала хозяйка, отгоняя.
