Провожающие расходились. Переминаясь с ноги на ногу, иподьяконы грели пальцы в рукавах. Замерзшие пальто поводили ватными плечами. Проводница заглядывала вперед, в голову состава, ожидая команды. Неразборчивый женский голос плыл под козырьком перрона последним объявлением. Свысока, сменяя его, вступили первые такты гимна. Окно купе оставалось закрытым. Мужчина, обживавшийся в соседнем, объяснял знаками. Приложив ладонь к уху, он накручивал невидимый телефонный диск.
"Позвоню, позвоню", - девушка, стоявшая рядом со мной, кивала согласно. Она говорила тихо и глухо, словно из глубины пещеры, в которой, объятые любовью, лежали их тела. Состав вздрогнул и замер, как мое сердце. Желтый жезл проводницы восстал к небесам. Темное плыло в моих глазах, видевших другое прощание, похожее на смерть, убирающую навсегда. "Нет, - я думала, - для меня нет надежды, хорошо, что успела предупредить". - Завеса окна раздернулась: открывшееся лицо владыки медленно проплывало мимо. Поровнявшись, он взмахнул рукой. Повинуясь мгновенному порыву, я сложила ладони: правую на левую. Поднятая рука, не отошедшая от прощания, сложилась в благословляющую. Вслед уходящему поезду я поклонилась.
Муж смолчал: мой поклон смешал его планы. Безобразное купейное поведение перекрывалось благословением владыки. Сняв пальто, он вышел на кухню и сел за пустой стол. "Где это ты про Введенского начиталась?" - он поинтересовался ворчливо. Отвернувшись, я наливала чайник. "Ты бы еще карловчан приплела, показать эрудицию, - он не скрыл раздражения. - Пойми, владыка - мой начальник, надо соблюдать такт..." - "При чем здесь эрудиция", - я возражала уныло.
В мыслях я шла по перрону, приближаясь к выходу. Постукивая о стол пустым подстаканником, муж говорил, и Карловацкая, и живцы - одного поля ягоды, и те, и другие отложились от церкви, нет меж ними разницы. "Разница есть, и огромная. Карловчане ненавидели большевиков, обновленцы сотрудничали, - я говорила не задумываясь, машинально, лишь бы возразить, - признавали контроль безбожного государства, обер-прокурора из ГПУ, как его?" - "Тучков, - муж подсказал тихо. - Это все равно, - он говорил угрюмо, зажимая в кулак серебряную ручку, - и те, и другие занялись политикой". Он смотрел непреклонно, в сторону, мимо меня. "Величайшая, роковая ошибка. Нельзя подменять церковную свободу свободой социальной, это - разное, разные вещества, ну, не знаю, химические", - отставив подстаканник, он поднялся и встал в дверях. Я видела, разговор поглощает его. Взявшись руками за косяк, словно искал опоры, он говорил о том, что церковная свобода определяется не внешними условиями существования, а самим строем священных канонов. Свободная церковная жизнедеятельность не подлежит усмотрению человеческому, ее нельзя сочинить, как нельзя изменить предание, восходящее к апостольским временам. "Так было и будет, - голос уходил вверх, как на распевке, прежде чем спеть Разбойника. - Без этого нет великой вселенской церкви, единой в веках!" - "А ее и нет, - я обернулась от стола и отставила чайник, обваренный кипятком, старообрядцы, карловчане, обновленцы, ловко это у вас, что ни раскол заблудшие", - струей крутого кипятка я поливала заварку. Веточки листового чая набухали, всплывая. Муж глядел пристально и прямо. Глаза, налитые вскипающей ненавистью, становились Митиными. Я вздрогнула: он был чужим, а значит, не было у него Митиного права - ненавидеть меня. Странная мысль ударила в голову: если теперь он сделает шаг... Покачивая горячим, словно готовилась плеснуть ему в лицо, я говорила о том, что церковь замалчивает, делает вид, что расколы - случайность. "Проще вообще не упоминать, враги, кто не с нами... Большевизм, ты не находишь?" - "Каждый раскол питается нездоровыми силами внутри церкви. Это - политика, церковь не имеет отношения", - он повторил тихо и упрямо, опуская взгляд. "А Афганистан, когда вы там, с владыкой, отвечаете на сложные вопросы, разве это - не политика?" - "Это - тяжкая необходимость", - он ответил очень спокойно, и я замолчала.
Отвернувшись к плите, я снова шла по платформе. Ватные пальто маячили у выхода. Они думали, никто не обращает внимания, никто не смотрит. Остановившись, я смотрела, как иподьяконы-разночинцы, забывшие благообразие, тузят друг друга, пихают в бока. Наверное, им было холодно и весело, но я, смотревшая пристально, не находила веселья. Я видела: эти, тузящие друг друга, похожи на помощников землемера, которого вызвали в замок, скрытый в темноте и тумане.
Бессонное колесико
Сами по себе они не стоили моих размышлений. Я отлично понимала это, но, тем не менее, возвращалась к последней вокзальной сцене. Неизвестно почему, она казалась мне едва ли не более важной, чем купейный диалог. Молодые прислужники, учинившие легкомысленно-игривую потасовку, которую в ином случае я легко могла списать на их возраст, приходили на память всякий раз, стоило мне вспомнить о владыке Николае. Молодые, одетые в старомодные ватные пальто, были его каждодневным окружением, которое никак не вязалось с его способностью принимать современный, изысканно-спортивный вид. Их глупая потасовка, затеянная на вокзальном перроне, представлялась мне запоздалой и неуместной детскостью, для которой подходит более жесткое слово. В ватном облике хранилось что-то жестокосердное, перешедшее из прошлого века, я вдруг подумала - от социалистов, но самое главное, - и эта странная мысль остановила меня, жестокосердые не бывают солью, на них не может стоять земля.
Я вспомнила, так говорил Митя: об этом жестокосердии. Однажды, в который раз рассуждая о моей аморальности, он обронил фразу о том, что, родись я в прошлом веке, стать бы мне бомбисткой. Он сказал, те знать не знали нравственного чувства, подчиняя жизнь единственно борьбе. "Ты - из их теста". Я помнила его взгляд - короткий, уверенный и осуждающий. "В тебе есть что-то детское, этакая прямолинейная жестокость, умеющая дать оправдание безнравственному, но, вообще говоря, это свойственно вашему поколению. Дай вам волю..." Обвинение было обидным и нелепым: растерявшись, я не сумела возразить достойно. Я только спросила: "А вам?.." И Митя отрезал: "Мы - другие, более сложные. По крайней мере, многие из нас имеют понятие о свободе". Без видимого перехода он заговорил о том, что в двух последних веках - прошлом и нынешнем есть какое-то соответствие, можно проследить по десятилетиям. Он рассуждал, приводя исторические примеры, но тогда я не придала значения. Мне казалось, я и вовсе забыла об этом, но теперь, вспоминая тузящие друг друга фигуры, ни одну из которых я никак не могла заподозрить в склонности к бомбометанию, я не умела отделаться от мысли, что Митя говорил о важном.
Мы встретились на улице Рубинштейна. Так предложил Митя: позвонив, он объяснил, что должен получить справку в паспортном столе, какую, я не спросила. Мне пришлось подождать. У дверей конторы вился народ. Люди входили и выходили. Выходящие держали в пальцах бумажные листы, в которые вчитывались внимательно, словно черпали важные сведения. Похоже, эти сведения все-таки были промежуточными. Не выпуская листов из рук, они переходили дорогу и углублялись в ближайшую подворотню, чтобы вскорости выйти обратно и возвратиться в контору. Замкнутый путь, вытоптанный людскими ногами, походил на муравьиную тропу. Митя вышел одним из них и, потоптавшись, отправился по нахоженной. Из подворотни он явился минут через десять и, ненадолго нырнув в контору, освободился окончательно. Теперь он стоял, озираясь. Я приблизилась. Он заметил с двух шагов. Взгляд, замерший на мне, выражал смутное удивление, словно Митя никак не ожидал увидеть. Удивление сменилось радостью, и, радуясь навстречу, я забыла о нахоженной тропе и о том, что, судя по удивлению, он не помнил о нашей договоренности.
Теперь он, конечно, вспомнил. Складывая лист, полученный на муравьиной тропе, он заговорил о том, что вынужден был рассказать обо всем Сергею выследили, то ли дворничиха, то ли управдом, по крайней мере приходили, таились за дверью, ну, надо же было предупредить, все-таки владелец, - и Сергей попросил возвратить ключи. Вообще-то Сергей сказал, ненадолго, пока не уляжется, но, судя по всему, Митя развел руками, наступает тяжкое время бездомности. Его слова поразили меня. Идя вдоль кромки, я не подымала глаз, стремясь собраться с мыслями. В сравнении с прежней нынешняя бездомность выглядела надуманной: никто не лишал меня крова, под который, ежевечерне минуя вечную лужу, я имела право возвращаться. С другой стороны, эта надуманная, почти что игрушечная бездомность таила в себе неясную угрозу: я не могла уловить. Взгляд цеплялся за выбоины, скользил по краю тротуара. Щадя мою память, он обходил чужие окна, в этот час загоравшиеся тихим вечерним светом. Скрывая боль, обливавшую сердце, я заговорила о справке: поинтересовалась, зачем понадобилось. Поморщившись, Митя ответил, потребовали в отделе кадров, позвонили, попросили зайти и занести. Занятая собой, я не придала значения. Я думала, глупости, фантомная боль, обжегшись о молоко, дую на воду, город большой, что-нибудь да найдется, на мастерской клином не сошелся. "Что-нибудь да найдется", - словно прочитав мои мысли, Митя заговорил о том, что уже предпринял кое-какие шаги, приятель поселился у жены, комната в коммуналке пустует, обещает поговорить с соседкой. Кажется, Митя собрался снять. Меняя тему, я спросила о матери, и, помрачнев, Митя ответил, что на самом деле ничего хорошего: определили рассеянный склероз, нельзя оставлять надолго.
