Наша компания с удовольствием продолжила традицию «открытых дверей», переданную по эстафете отучившимися предшественниками. Каждую сессию мы постоянно принимали в наших номерах многочисленных гостей. Меня часто навещали в Харькове бывшие члены отряда, подчиненные, местные друзья и товарищи. Однажды, после обильного прощального застолья, расчувствовавшись от водки и нахлынувшей ностальгии, уже в момент отправки поезда, вместе со мной в Харьков решил поехать провожавший меня «сестролюб», художник Женя Лунев. Он в свое время, после Днепропетровского художественного училища, закончил Харьковский художественно-промышленный институт и не смог преодолеть соблазн возвратиться в собственное студенческое прошлое. Наши жены были родными сестрами. Зная характер Людмилы, я понимал последствия такого самовольного безрассудства, но отговаривать романтичного художника не стал.
Прибыв в Харьков, мы сразу же отправились в гостиницу «Металлист», где в двухкомнатном люксе уже поселилась часть нашей дружной компании. Женя в дороге много рассказывал о своей студенческой жизни, я считал его в достаточной мере подготовленным к встрече с будущими юристами. Но я ошибался. Три дня, проведенные с нами, показали, что ранимая натура художника была не готова к такому экстремальному симбиозу. Экзамены еще не начались, шла начитка лекций, посещением которых большинство из нас себя не утруждало. Двери в номер практически не закрывались. Засвидетельствовать свое почтение, заодно выпить соточку водки или бокальчик пива, сыграть партийку в покер, круглосуточно приходили десятки студентов и студенток. Из окна номера можно было, не выходя на улицу ,смотреть футбольные матчи на стадионе «Металлист». Часто заезжал с коллегами Коршунков Сергей, местный розыскник Дзержинского РОВД, с которым мы познакомились и сдружились во время учебы в Ленинградской первоначалке. Проигравшие в карты тут же бежали в магазин за новой партией водки и пива. Женю, резко отличавшегося от прожженной юридической публики, окружили всеобщим вниманием, от которого он вскоре не знал, куда подеваться. Уезжать ему не давали. После каждого воспоминания о доме и жене, быстро предлагали душевный тост, от которого никто не мог отказаться.
Я даже не сразу заметил его внезапное исчезновение. Только зайдя утром в туалетную комнату и обнаружив на внутренней поверхности двери его прощальный шедевр, понял, что он укатил домой. На белой полированной поверхности, во весь рост была изображена обнаженная и очень красивая женщина, держащая в изящных тонких пальцах открытку с красноречивой надписью: «Помни о доме!». Это было не примитивное хулиганское граффити, а высокохудожественный по замыслу и исполнению шедевр с рельефными полутонами и другими признаками, выдающими руку талантливого мастера, будущего самого молодого члена Союза художников СССР. Мы назвали ее Маленькой Верой. С удовольствием любовались рисунком, вспоминая одновременно и дом, и Женю. Боясь реакции администрации гостиницы, мы несколько дней не пускали в номер уборщиц. Потом два дня улаживали возникший по данному поводу скандал, с грустью наблюдая, как неразвитые в художественном отношении горничные, злясь и чертыхаясь, отмывают двери, варварски уничтожая полюбившийся всем шедевр.
Осенние сессии нашего курса удивительным образом совпадали по времени с сессиями геологов из Харьковского госуниверситета. Там заочно учился наш общий с Валеркой друг, бывший отрядовец, Станислав Лобода. Очень быстро наша дружба распространилась на всех общих знакомых, сблизив между собой представителей таких разных, на первый взгляд, профессий. Геологи поражали всех, особенно наших одногруппниц, широтой и бескорыстностью романтической души. У них на курсе не было территориального принципа комплектования групп. Заочники работали в изыскательских партиях по всей стране, в основном – в западной и восточной Сибири. После длительных вахт в глухой, безлюдной тайге, где редкими гостями и посетителями были только медведи и лоси, на сессиях они активно компенсировали недостающие прелести цивилизации. Их ежедневные вечеринки по размаху и щедрости многократно превосходили наши скромные и обыденные попойки. Я несколько раз пресекал бездумные попытки разгулявшихся мужиков обменять среди ночи тысячные сберегательные сертификаты на пару бутылок водки у готовых на все горничных и гостиничных дежурных. Мои одногруппницы, симпатизируя и сочувствуя новым ухажерам, отвечали им загадочной и благочестивой сдержанностью. Однажды я стал свидетелем интересной и необычной ситуации. Бородатый геолог страстно пел нежные романсы и проникновенные лирические песни понравившейся ему красавице – юристке Ирине Гречко. Она сначала как-то сдержанно улыбалась, а потом, в самый неподходящий момент, явно диссонирующий с характером и смыслом нежной песни о любви, громко расхохоталась, обидев и расстроив незадачливого певца. После его ухода, на мой вопрос о неуместном хохоте, она смеясь ответила, что не могла сдержаться, когда он в такт песне начал раскачивать перед ее глазами ногой, обутой в туфли 36 размера. Я понял ее. Ирина была дородной и крупной украинкой, носила обувь минимум 39-40 размера. По-другому, более тактично и сдержанно, воспринимать ухаживания симпатичного, талантливого, но миниатюрного геолога – попросту не смогла.
СССР, Приднепровье. 1985 год
Следуя совету харьковской профессорши, накануне был на приеме у декана лечебного факультета мединститута. Роман Николаевич Лысенко помнил меня в лицо, добродушно встретил и задал пару риторических вопросов по теме становления молодого специалиста. Когда, вместо ответа на вопрос, услышал от меня просьбу о выдаче справки с перечнем пройденных социально-политических дисциплин, судебной медицины и нескольких других предметов, для предоставления в Харьковский юридический институт, долго не мог вникнуть в смысл сказанного. Он медленно и рассеянно перебирал папки в шкафу, потом так же задумчиво перелистывал содержимое одной из них. «Ты был у нас распределен на Скорую помощь в Луганскую область» – то ли спрашивая, то ли утверждая, обратился он ко мне после затянувшейся паузы. Мне пришлось кратко изложить ему историю смены моего профессионального выбора. Он снова надолго замолчал. По его лицу я понял, что он с трудом решается на какой-то важный для него поступок. «Значит, сейчас ты служишь в городском уголовном розыске? Это – хорошо!» – продолжая думать о чем-то своем, наконец-то, произнес декан. «А я ломаю голову, не зная, к кому обратиться. Мой балбес попал под влияние плохой компании, катится по наклонной плоскости. Мне уже надоело вытаскивать его из постоянных залетов. Я выдам тебе справку, но мне придется доложить вопрос ректору. Зайди ко мне завтра, примерно в такое же время, мы все обговорим» – я понял, что необходимая бумажка дастся мне не так просто, как представлялось раньше.
В назначенное время я снова прибыл в деканат. По настороженному лицу секретарши понял, что за день ситуация изменилась не в мою пользу. Сухо ответив, что Роман Николаевич у ректора, она предложила мне ожидать его возле главной приемной. Появившийся через несколько минут декан, расстроенным и подавленным голосом сообщил, что ректор примет нас через десять минут, приказал ждать его здесь и быстро удалился к себе. Мимо меня в ректорский кабинет потянулись озабоченные институтские чиновники, и я понял, что ожидается долгий и малоприятный для меня разговор. Минут двадцать я занимался аутотренингом, ожидая вызова и настраивая себя на железное самообладание, вне зависимости от дальнейшего развития ситуации. Наконец-то, строгая секретарша механическим голосом пригласила меня войти. Бодро, по- военному четко, поздоровавшись и представившись, я остановился посреди огромного и роскошного ректорского кабинета. За шесть лет стационара, мне так и не довелось в нем побывать. Анатолий Дмитриевич Визир – ректор, профессор и член-корреспондент Академии медицинских наук, восседал в шикарном кресле за главным столом, как император на троне. Между нами, за длинным приставным столом хмуро и надменно рассматривая вошедшего, сидели более десятка подданных – его заместители, деканы всех факультетов, руководители разных институтских служб и направлений. По такому серьезному представительству мне стало ясно – готовится показательная порка. Я понял также, что предварительное обсуждение уже состоялось. Выступивший первым, Роман Николаевич сухо изложил суть вопроса. За ним, резко и раздраженно, выступил ректор. Он, не стесняясь в выражениях, обвинил меня в нарушении клятвы Гиппократа, присяги советского врача, условий распределения молодых специалистов и во множестве других тяжких грехов, забыв при этом упомянуть, что большинство решений принималось с его ведома и согласия. То же самое перераспределение, решалось через его друга – директора мебельной фабрики, чьи рабочие и провели ремонт и оформление этого шикарного кабинета. Причем, с существенной скидкой в цене материалов и работ. Этого я, естественно, озвучивать не стал. Спокойно объяснил, что откликнулся на призыв партии и правительства по усилению органов внутренних дел. Никаких законов и клятв не нарушал. Благодарен родному институту за полученные знания и другие полезные приобретения, вынесенные из его стен. Мой спокойный и независимый тон произвел на присутствующих эффект, прямо противоположный ожидаемому. На меня градом посыпались новые упреки и обвинения: «Ты – предатель! На тебя государство затратило столько денег, времени и сил! Как можно было поменять благородную и интеллектуальную медицину на грязную, продажную и тупую милицию?! Кто позволил, и как это все прошло мимо нас? Это позор для всего института»! Понимая, что нужной справки мне не видать, как собственных ушей, я решил заканчивать этот инквизиционный балаган. «Я никого не предавал. Полученные от вас знания активно использую на службе. В том числе – для эффективной борьбы с наркоманией. Я что, в Израиль эмигрировал?! Потраченные на мою учебу деньги отработаю с пользой для людей и страны!» – уже более твердо и резко парировал примитивные и глупые нападки. Увидев перекосившееся и побагровевшее лицо ректора, я не сразу понял, что хватил лишку и допустил непредвиденную оплошность. Имея еврейские корни, Визир, как и многие другие соплеменники, разочарованные затянувшимся застоем в стране, присматривался и примеривал на себя перспективы очередной волны эмиграции в страну обетованную. Приняв мой ответ за намек и язвительную издевку, он, срываясь на истерику, перешел к угрозам. Обращаясь к кому-то из подчиненных, барским тоном приказал: «Направьте материалы в прокуратуру! Здесь не обошлось без подлога документов – без нашего согласования он не мог поступить в юридический институт!» Глядя мне в глаза, злобно закончил: «Ты не стал врачом – я не дам тебе стать и юристом!» При этом с такой силой швырнул мое архивное личное дело на приставной стол, что из него веером разлетелось несколько листов документов, а опешивший проректор по учебной работе, с трудом успел поймать его на самом краю полированной столешницы. В этот момент я на миг снова почувствовал себя студентом первого курса, прибывшим из провинциального шахтерского поселка. Меня охватили страх и досада, от осознания того, что снова, в который раз, моя судьба будет зависеть от недоброй воли чужих, непорядочных людей. Мне стоило труда заставить себя сдержаться и молча покинуть кабинет. Перед выходом из админкорпуса меня догнал запыхавшийся Роман Николаевич: «Не переживай, он бывает еще намного хуже. Завтра остынет. Это урок деканам на будущее, чтобы больше внимания уделяли своим студентам и выпускникам. За справкой приходи завтра!». Успокоившись и заново обдумав произошедшее, я принял решение не рисковать и подстраховаться. Начальник городского розыска, всемогущий Павел Кузьмич Федотюк, выслушав мой доклад о встрече в мединституте, хитро улыбаясь, успокоил меня короткой фразой: «Иди работай, не бери дурного в голову!» Все знали, как он отстаивает своих подчиненных перед любыми другими начальниками. На следующий день вместе со справкой, я получил от декана просьбу уделить внимание его непутевому сыну. Мне это было нетрудно организовать по ходу основной служебной деятельности. Я пообещал помочь и тоже посоветовал ему спокойно работать и не брать дурного в голову.
