– Так вот, про Файнштейна, – грузит меня в машине Илюха. – Файнштейн в Чикаго. Дети уехали и его потом выписали к себе. Я ему звонил, когда в Чикаго по службе оказался. По справочнику нашел. Там Файнштейнов этих… Нашел его именно, звоню, так, мол, и так, здрасьте, Михал Ефимыч… А он мне не поверил.

– Как так – не поверил? Да ты что?!

– Ну да! Не поверил. Устроил испытание.

– Какое еще испытание?

– Говорит, докажите, что вы Илья Денисов, скажите, за какой партой сидела Черкизова. А думаешь, я помню? Я ему про поход, в деталях, а он мне про Черкизову… Не поверил…

– Кошмар… Старый, наверное, стал, из ума выжил…

– Да… Хорошо все-таки, что он в Чикаго. Летел же он туда как-то, добирался. Для географа хорошо путешествовать. Не может учитель географии не выезжать никуда дальше Мытищ.

– Ну, он выезжал дальше Мытищ, он же ходил с нами в походы по речке Чернавке…

– Чернавка, Чернавка, скоро сворачивать, скажи всем по рации – третий экзит наш…

– Надо говорить «поворот», а не «экзит», – ржет надо мной Илюха. – Поворот или съезд. Ты в России, парень! Похоже, что поворот мы уже прошляпили. Где он? Тут все заставлено какими-то хозяйственными рынками, ангарами с вагонкой и бетонными кольцами для сортиров.

– Мы еще не доехали, – верещит в рацию рулящая следом Дронова, – сначала должно быть поле, на поле дерево посередине, вы забыли, что ли, всегда проходили мимо на байдарках и видели это дерево посреди поля…

Машина подпрыгивает. Асфальт кончается неожиданно, без предупреждения, а уже потом, метров через двести шершавой щелястой бетонки виднеются знаки «дорожные работы», «сужение дороги», «ограничение скорости сорок» и «прочие опасности».

Мы едем медленно и видим, что работа кипит – кругом загорелые дочерна работяги в зеленых жилетах, навороченная дорожная техника и катки. Улучшаются дороги, хорошеет родная страна… Вот только где наш поворот? Лады, если не можем найти поворот, давайте ориентироваться на речку – Чернавка пересекает трассу, всегда пересекала, такой был мостик, мостик, надо было низко пригнуться, когда шли на байдарках…

Никакого поля с деревом нет. Надо как-то развернуться, что ли? Но кругом знаки «только прямо» и «прочие опасности». Так, вон большая схема объезда на желтом щите. Мудрёно. Еще километров десять, и развязка, можно и в обратку, и в любую сторону, и федеральная дорожная служба в лице прораба Бердиченкова приносит нам свои извинения за доставленные неудобства.

Можно ему позвонить и орать матом: на щите указан мобильный телефон.

Илюха жадно фоткает все вокруг и инстаграмит с комментами типа – атас, ребята, в России началось масштабное строительство хороших дорог, и теперь уже вообще никуда не проехать.

И нам кажется, что все правильно, что не зря мы уезжали, мыкались на чужбине, совершали подвиг во имя детей, чтобы они жили по-другому, были гражданами свободных развитых стран. Мы сделали все ради детей.

Дети должны жить в нормальных странах, а не тут, среди коррупции, беззакония и оголтелого строительства дорог, в стране, которая в целом, кроме Москвы, представляет собой более или менее живописные развалины.

Мы добираемся до развязки, до въезда на роскошную эстакаду, но там можно только налево и красуется еще одна схема объезда, вот тут можно наконец направо и туннелем развернуться туда, куда нам надо. Эстакада сделана классно, асфальт гладкий, как стол, наши «хюндаи» резво бегут, навстречу мчатся рогатые олени, задумчивые коровы, веселые пешеходы, низколетящие самолеты и прочие представители населения дорожных знаков Российской Федерации… Мы едем очень быстро и уже довольно долго, но никакого съезда не предвидится, и указателей нет…

Не съехать с трассы, ничего не узнать, ничего похожего – речка, например, могла вообще пересохнуть, исчезнуть с лица земли.

Мы едем помедленнее, переговариваемся в рации. Вон каток и команда в жилетах рядом. Притормаживаем и задаем вопросы. Но темнолицые строители дорог смотрят недобро и не понимают по-русски. И мы едем дальше, никого, кроме нас, ни попутно, ни навстречу, дорога пуста, только мы – отчаянные головы, покорители вершин, завоеватели дальних стран, чудаки предпенсионного возраста, «чудаки из пятого “М”», как мы сами шутили в детстве, заплутавшие в новых автомобильных развязках, «понаехавшие», чужие что тут, что там...

На бликующем синем щите сияет белая надпись – Симферополь 972 километра. И мы сделаем эти километры к утру!

Но нам в другую сторону.

Вечереет. Темнеет быстро. Слушайте, давайте остановимся. Давайте все-таки по навигатору. Илюха включает навигацию на мобильном. У него голосовое управление – деревня Макушкино, важно велит он. И у нас начинается настоящая смеховая истерика, когда через несколько секунд приятный голос мудрой, способной все простить и, несомненно, очень красивой женщины спокойно отвечает:

– Маршрут построен. Дорог нет.

На пустой реверсивной полосе мальчик сидит около ведра. Сейчас у него спросим. Он русский. Он местный. Он знает тут все.

– Мальчик, это еще трасса или уже развязка? Это вообще куда дорога?

Он в резиновых сапогах, с ведром, полным непородистых грибов: сыроежек, лисичек, маслят. Мальчик лет двенадцати.

– А это никуда дорога. Ее не построили еще. Все через Яконово объезжают.

– Зачем же ты сидишь со своими поганками на дороге, которая не ведет никуда?

Мальчик улыбается. У него кривоватые зубы.

Мы чертыхаемся и переминаемся с ноги на ногу. Ругаемся между собой. Обзываемся, как в школе. Смотрим вдаль. Сашич и Дронова стоят в обнимку. Холодно на ветру. В глубоких колеях на обочине вода отражает бледное небо.

Русская осень, октябрь, багрец и золото, унылая пора, нивы сжаты, рощи голы – все то, что мы всосали с молоком матери, выучили по букварю, то, что во времена наших детств в осенних газетах торжественно называлось «родиной Октября»…

Сашич снимает бейсболку:

– Надень-ка, рыжий, шапку. – Он протягивает бейсболку мальчику.

Но мальчика нет, куда-то девался, его нет нигде, только развороченные края придорожного перелеска, пустая кривая изба у обочины, замерший тяжелый каток, огромное поле и далекий костер...

Где мальчик? Исчез… Когда он успел отойти так далеко?

Мы всегда знали, что наша родина – строгая женщина в платке, такой она смотрела на нас с плакатов, знакомых с детства. На плакате, в платке – к такой родине мы привыкли. «Это наша родина, сынок» – так мы приговаривали всегда. Но оказалось, что там уже давно тире, а не запятая. Пока нас не было, родина превратилась в озябшего мальчика на дороге в никуда.

Это наша родина – сынок.

Извини, мы не сразу узнали тебя.

        Народы

Действующие лица

Вадим Иванович, представитель местной  власти, председатель колхоза или сельсовета.

Надежда, сельская учительница.

ГОСТЬ.РАССКАЗЧИК.

Октябрь, в полях ветер и листья, и кажется, что октябрь везде, на всем белом свете, и листья летят по всей земле… В кабинете Вадима Ивановича, главы сельской администрации, уютно, натоплено, пахнет яблоками, печкой. На стене портрет президента, икона Николая Чудотворца и карта района.

Вадим Иванович сидит за столом и смотрит на своего Гостя – невысокого щуплого мужчину в кепочке, джинсах и пиджаке, смуглого, темноглазого, явно нездешнего, «неместной» наружности. Гость сидит на стуле перед столом председателя, с любопытством глядя по сторонам.

Входит Надежда, молодая учительница сельской школы.

Надежда. Звали, Вадим Иваныч?

Председатель. Давай, Надежда, помогай разбираться. Видишь, гость у нас.

Надежда смотрит на Гостя, и он молча приветливо улыбается ей.