Но слова её не произвели впечатления, на которое она надеялась. Марсель не поверил ей. Повинуясь жесту главаря, подручные волоком подтащили девушку к тому же столбу, где стоял Эрик, и привязали её рядом. Но не спина к спине, а, глумливо ухмыляясь, так, что она упиралась в его грудь лицом, а подбородок Эрика нашёл себе опору в её растрепанных волосах. Амина словно обнимала его — её руки были скручены позади него. Эрик боялся вздохнуть глубоко, чтобы не причинить ей боль.Она боялась пошевелиться, поскольку любое её движение заставляло его переменить положение, и верёвка впивалась в горло.

— Отдохните, — шепнул Марсель и уже от двери добавил громче — я приду позже, будь готова. Большие ворота захлопнулись, скрипнули засовы, и установилась глухая и мрачная тишина.

Вечер за стенами гасил последние лучи света, которые ещё пробивались внутрь, и вскоре стало совсем темно. Молчание, такое тёплое и уютное в домашней обстановке, здесь было невыносимо.

— Зачем ты пришла сюда?

Что ж, это не самое глупое, что он мог спросить.

— У меня не было выбора.

========== - 22 - ==========

— Чего он хочет от тебя?

— Он хочет, чтобы я помогла ограбить… особняк, — ответила Амина. Эрик поразился спокойствию её голоса. Сколько ещё сторон её натуры может открыться вот так — внезапно? Чего ещё может не знать о ней он, полагающий себя знатоком человеческой природы?

— Надеюсь, не Версаль? Ты говоришь об этом так спокойно.

В темноте он не увидел, но почувствовал, как она улыбнулась.

— Ты ведь не всё рассказала о себе?

Эрик постарался, чтобы вопрос-утверждение не прозвучал, как обвинение. Не получилось.

— Я рассказала всё, что могла, — едва слышно ответила она.

— Я слушаю…

Амина тихо вздохнула и начала своё повествование, вернув на место те куски истории, которые раньше опустила, мимо которых старалась пройти, зажмурив глаза. Здесь и теперь она говорила о них спокойно и точно, не подбирая слов и не запинаясь, так, словно не чувствовала, не помнила, не переживала, и оттого рассказ её производил куда более сильное впечатление. А, возможно, то было влияние чувств, испытываемых Эриком сильно и остро именно здесь и именно теперь, когда она была так близко. Он чувствовал движение её груди под лёгкими вздохами. Мягкие волосы манили зарыться пальцами, скрыть в них своё лицо и забыть обо всём.

— Прости…

Амина беззвучно заплакала. Секунды складывались в минуты, время уходило.

— Прости, — повторил он.

Она подняла голову, пытаясь разглядеть в сумраке его лицо.

— За что простить?

— За всё. За то, что не уберёг раньше; за то, что не могу утешить теперь.

Когда-то у него была игрушка — маленький глиняный котёнок с треснувшей спинкой и отломанным ушком. Невесёлое холодное детство заставляло искать нежность и тепло у гончарной поделки. Теперь уже и не вспомнить чем привлекла тогда игрушка. Может быть, тем, что была беспомощна? Как и Амина теперь рядом с ним — такая же маленькая, такая же хрупкая с треснувшим сердцем. Эрик приложил бы все силы к тому, чтобы эта трещина затянулась. Он задыхался от нежности и сейчас сильнее, чем когда-либо раньше.

Дёрнулся, проверяя на прочность свои путы. Глухо зарычал, в который раз обнаружив, что не в силах разорвать их. Сейчас к его услугам был только голос, и Эрик запел тихо и проникновенно старинную балладу о верности, о чести и о любви. Всё было в песне. Сердце билось и горело в каждом звуке. Это пламя светило ярко и ровно и согревало, и утешало, и предлагало отдохнуть на тёплых ладонях. Волшебный голос выводил восхитительные звуки, и тоска и отчаяние растворялись как-то сами собой. Она уткнулась ему в грудь и несколько минут спустя рваные и судорожные вздохи-всхлипы сменились спокойным и глубоким дыханием. Закрыв глаза, она следовала картинам, которые вставали перед внутренним взором, завлекали и пьянили. Здесь мешался сон и явь. Амина и не заметила, когда закончилась песня — каждая клеточка её тела впитала в себя волшебный звук и теперь уже пела сама.

***

— Ты молчишь?

— Рядом с тобой я немного глупею. Хочется говорить умные вещи и обязательно выражаться афоризмами.

— А в твоей голове не найдётся какого-нибудь афоризма, который помог бы нам?

— Увы, милая, я не всемогущий. Я могу утешить голосом, но разрывать им верёвки я не умею.

Его лицо смутно белело, словно луна сквозь пелену грозовых туч. Амина всегда поражалась тому, насколько он высок. Глаза Эрика время от времени вспыхивали кроваво. Выглядело это жутковато, поскольку будило странные видения. Видения, в свою очередь, вместе с темнотой и тишиной заставляли сжиматься от иррационального страха сердце. Не то, чтобы это сердце так легко было испугать — просто мистические сказки и истории, услышанные в детстве, начинали пускать корни и зеленеть именно в такое время, когда было тихо и непроглядно.

— У меня есть нож…

— Что?

— У меня есть нож, твой стилет, помнишь, ты как-то показывал мне. Я нашла его в твоей спальне на полу. Тогда-то я и поняла, что с тобой что-то случилось, и потеряла осторожность. Хотя я и раньше была не очень осторожна.

— Где он?

— Здесь, — Амина подбородком указала на себя и невольно хихикнула, — Марсель меня даже не обыскал. Ему такое и в голову не могло придти, чтобы я да сопротивляться стала? Слишком много доказательств моей беспомощности у него было вот и потерял обычную осторожность. По-правде говоря, я сама про этот нож вспомнила только сейчас…

— Это всё меняет, — перебил её Эрик. — Ну-ка, становись на мою ногу и держись крепче. Постарайся подтянуться и помочь мне приподнять тебя повыше.

— Что ты собираешься делать? — послушно выполняя его указания, спросила Амина.

— Попробую достать нож зубами.

— Что?

От неожиданности она соскользнула и проехалась подбородком по его груди. Эрик дернулся — инстинкт требовал подхватить её и зашипел — верёвка, о которой он забыл на миг, чувствительно впилась в его горло.

— Но как же…

— У тебя есть другие предложения? — сердито спросил Эрик.

—Нет, но… там же пуговицы, — нервно хихикнув, Амина попыталась снова встать на кончик его ботинка.

— Справлюсь как-нибудь.

С большим трудом он приподнял её. Неимоверно долго, поминутно оскальзываясь и начиная заново, шипя от боли и ругаясь сквозь зубы, Эрик добрался до пуговиц на лифе платья и расстегнул их. Несмотря на напряжение, не мог не заметить, как она волнуется.

— Не бойся, половина дела уже сделана. Осталось совсем немного, — ободряюще сказал он.

— Я не о том, — ляпнула Амина и почувствовала, как нестерпимо запылало лицо.

В первую минуту Эрик не понял странного тона, каким были произнесены слова. Но кусочки паззла — темнота, тесные объятия, её волнение — быстро нашли своё место, и он, изумившись тому, что такая простейшая мысль до сих пор не пришла ему в голову, едва не опустил ногу, на которой с большим трудом удерживалась Амина. Он глубоко вздохнул, чтобы не рассмеяться в голос.

— Не волнуйся, я осторожно, — мягко сказал Эрик, — подвинься ближе, а то я себя задушу прежде, чем успею дотронуться до тебя.

От прикосновения тонких холодных губ к коже побежали мурашки. Изо всех сил Амина старалась не думать, не представлять, что могло бы случиться как раз в это время, если бы они не оказались здесь. Венчание к этому моменту, наверное, уже закончилось бы, и они остались одни… Неподходящие мысли, неподходящее время, но они всё равно упрямо лезли в голову.

Эрик слегка отстранился и, подняв глаза, заглянул в её лицо. Темно. Но ночь — его друг и, скрывая от других, ему она открывала картины невидимые другим. Он не смог бы разглядеть румянец на её щеках, но дрожание губ от смущения или от чего-то другого (наверное, хотелось бы, чтобы это было что-то другое) — легко угадал.

— Надеюсь, ты не запрятала стилет глубоко, — в голосе его слышалась улыбка, от чего она смутилась ещё больше. — Ты можешь пошевелить руками?

— С трудом. Затекли очень…