Вода в бутылке почти кончилась. Держа её в одной руке, Лёня осмотрел помещение, в котором он находился. Да, видок был ещё тот. Двухкомнатная квартира Лёни походила на свинарник. И также пахла. Ещё он услышал в соседней комнате храп другого организма. На память пришло имя Митрич. Это был самый ближайший сподвижник Праведника, ещё была вроде какая-то Танюха Пыжик, но её тела нигде не наблюдалось. Зато наблюдался офигенный срач в квартире. Лёня похолодел: он, что существовал в этом помещении? Новый, очищенный мозг показывал Лёни всю неприглядность окружающего мира. И ещё эта вонь. И кушать хочется.
— Эй, Митрич! — заорал Лёня. — Митрич!
В соседней комнате прекратился храп, потом послышалась возня, и в дверном проёме показался невысокий организм совершенно неопределённого возраста в засаленном пиджаке, надетом на грязную майку, в спортивных штанах, на ногах дешёвые шлёпки. Голову организма украшала всклокоченная шевелюра непонятного цвета, а физиономию недельная небритость. Теперь физиономия глупо, но крайне верноподданно таращилась на Лёню. Весь вид Митрича говорил, что он готов мгновенно выполнить любую прихоть Праведника. Видно было, что эта физиономия была с хорошего будуна.
— На, пей, — сунул Лёня бутылку с остатками воды в руки Митрича. Тот взял бутылку и быстро вылакал остатки жидкости. Взгляд физиономии стал самую малость осмысленный.
— Мы тут живём? — уточнил Лёня у Митрича.
— Дык! — тот развёл руками.
Мусора было буквально по колено. Бомжатник. Но бомжатник с деньгами. Среди мусора стояла целая батарея картонных коробок, прислонённых к стене. В коробках были в кучу свалены бумажные деньги. Здесь же, куда не ткнись были различные ёмкости с монетами: от баночек из-под кофе до трёхлитровых банок. Здесь же стояли ящики и коробки со спиртными напитками: пей, хоть залейся. Только еды не было. Да, кашей в голове сыт не будешь.
— А, что у нас поесть? — прозвучал дурацкий вопрос.
Митрича этот вопрос застал, что называется врасплох. Обычно день начинался с вопроса «Что выпить?», но никак не «Что поесть?». Митрич метнулся на кухню, в надежде там что-нибудь откопать съедобное. Практически всё съедобное кем-то сожралось. Отыскалась только пара пирожков от бабы Мани, пол пачки каких-то орешков и три банана, но они уже начали чернеть. Ну, чем богаты. Покидав это всё в тарелку, Митрич преподнёс этот натюрморт великому человеку. С огромным удивлением Митрич видел, как вся эта пища была, чуть ли не мгновенно съедена. А Лёня всё ещё был голодный. Раньше в этом плане было легче: примет Праведник с утреца грамм сто, а потом уже на улице питался, чем Бог пошлёт от своих щедрот. Например, Бог мог ограничиться только привокзальными очень питательными чебуреками, а всякие разносолы он не торопился посылать.
— Мне надо много и хорошо питаться, — объявил Праведник. При этом он уставился на Митрича и на шкалы своего прогресса. Шкалы насышения почти не сдвинулись от бананов и пирожков.
— Дык…. — почесал лохмы Митрич. — Сейчас Федю позову.
— Это…Митрич….я твоего Федю есть не стану, — безапелляционно заявил Праведник.
Мужик опешил, переваривая сообщение. Надо как-то отцу родному и кормильцу популярно разъяснить, что Митрич не собирался Лёню кормить Федей, а совсем наоборот. Но у Митрича было чрезвычайно туго с выражением своих мыслей.
— Дык….эта…Федьку пошлём за едой, а кормиться им не будем.
— Зови, — разрешил Праведник.
Федя, сорокалетний непутёвый сынуля бабы Мани, почти круглые сутки отирался во дворе, где жил великий Праведник и кормилец, а также поилец. Федя — тип полностью неприспособленный к жизни, так как вместо работы предпочитал заложить за воротник. Он уже от хронического безденежья опустился до уровня потребления суррогатов, но тут случилось счастье: появился Праведник, который поил таких как Федя за просто так. Федя даже стал продвигаться по иерархической лестнице среди клевретов Праведника. Особенно он поднялся после геройской гибели ближайшей сподвижницы Праведника Танюхи Пыжик. Теперь Феде даже доверяли изредка помогать относить уставшего Праведника домой. Ну и водку наливали, и даже денюжка какая-никакая перепадала за мелкие поручения. Поэтому Федя старался на совесть, чтоб угодить Провидцу.
Митрич, крикнув во двор Феде, запустил руку в первый попавшийся ящик и достал оттуда, не глядя жменю денег. Он никогда не удосуживался даже считать их: деньги всё равно в коробках не кончались, а новые появлялись каждый день. Потом он, как мог, объяснил Феде задачу:
— Дык…одна нога здесь, другая там, а третья….да хоть в зубы возьми…понял…нет…вот тормоз…быстро принеси отцу нашему вкусно поесть….да чтоб десять порций…он так сказал, что ему надо вкусно питаться. Разносолов хочет кормилец.
Всучив Феде жменю бумажных денег, Митрич вытолкал его наружу. Федя сообразил, что рано утром в ресторане не закажешь ничего вкусного. Как быть? Для этого есть мамка. И Федя рассудил, что надо сначала рассказать о задании мамке. Баба Маня, не будь дурой, сразу смекнула, что можно немного заработать. Она быстро и решительно избавила Федю от денег и направилась в свою кухню: спрашивается, чем пища бабы Мани отличается от ресторанной. Да ничем, только расценкой. А за эти деньги она Праведнику не даст помереть с голоду. Вытащив из холодильника всё что было, она стала всё это разогревать на плите и упаковывать в кастрюли. В комплект пошли даже её фирменные пирожки, которыми она немного приторговывала. Вот бы хорошо стать шеф-поваром самого Праведника, размечталась баба Маня. Сейчас она пойдёт и накормит благодетеля, а потом на обед ему ещё много чего наварит и нажарит, а также на пару приготовит и испечёт. Вместе с Федей баба Маня притащила кучу всяких кастрюлек, в которых была простая пища: картошка, макароны, борщ. Прихватила хлеба и киселя. Картошка была заправлена двумя большими банками тушёнки.
На убогой кухне самого Провидца баба Маня слегка навела порядок и расставила пищу, потом она с умилением глядела, как оголодавший мужик махал большой ложкой. Вот это аппетит. А говорили, что Провидец почти ничего не ест. Только родимой пробавляется. Оказывается, поесть он очень горазд, а раз так, то баба Маня ему непременно пригодится.
А Лёня всё ел и ел, набивая своё естество. Он с одобрением видел, что шкалы потихоньку заполняются и от этого ощущал прилив сил. Что-то тараторила рядом какая-то женщина, которую звали баба Маня. Из её слов Лёня только понял, что она готова его кормить круглые сутки. Лёня одобрительно покивал головой и невнятно помычал. Митрич потеряно стоял в сторонке: с Праведником явно что-то случилось.
Лёне пришлось оторваться от поедания пищи на посещение удобств: оказывается, в его квартире была даже ванна с горячей водой, и можно было даже искупаться.
— А где мы купались? — уточнил Лёня у Митрича.
— Дык, летом в море, — удивился Митрич.
— А чего тогда мы так пахнем?
— Дык, от сырости….
Поговорили, подумал Лёня, хрен поймёшь этого Митрича. Знает только три слова «Ну, дык и ага». Только дебилы такими словами изъясняются. Нет, сегодня мы не пойдём в город нести людям Его слово. Потом пойдём, вот тогда и объявим, что чистота — это залог здоровья. Всем надо чаще мыться. Вот только у себя немного почистим. Ибо нехорошо пахним.
— Ну, дык, Митрич. Внимай, что будем делать сегодня, ага.
Митрич изобразил полное внимание, ну, как мог изобразил.
— Возьми за причиндалы Федю, бабу Маню, и ещё пару-тройку хороших людей из наших. И пусть они нахрен вынесут из нашей квартиры весь этот геморрой.
Геморрой пришлось выгребать несколько часов силами нескольких клевретов во главе с Митричем и силами старшей дочки бабы Мани. Через некоторое время все узнали, какого цвета был пол в комнатах этой квартиры, и какого цвета двери, когда их отмыли. Лёня велел выбросить практически всё, оставил только запасы водки, коробки с деньгами и некоторую мебель. Баба Маня сначала хотела некоторые Лёнины вещи постирать, но поняла, что до стиральной машины их не донесёт: поломаются. Она предложила свою помощь в том, чтобы приодеть Благодетеля, а титул кормилицы Кормильца у неё уже был. Митрич, как всегда, зачерпнул пару жменей денег из коробки и вручил бабе Мани на эти цели. Баба Маня, когда сосчитала купюры, то поняла, что на эти средства она не только Кормильца приоденет, а купит обновки и Митричу с Федей, ибо ходят как последние чучела.
